Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

Глава

XIII

Нелли Васильевна Дубровская встретила Марину как родную восторженно и шумно, тормоша и целуя. Неподдельная радость светилась в ее больших серых с поволокой глазах. Освободившаяся годом раньше Марины, она успела свить в Магадане уютное гнездышко. У нее была отдельная комнатка на восемь метров в недавно выстроенном пятиэтажном доме по Колымскому шоссе почти в самом центре столицы золотой Колымы – совсем небольшом сером и грязном городишке с населением менее ста тысяч человек, вечно про дуваемом всеми ветрами с моря, с бухты Нагаево и окружающих город фиолетовых сопок.

– Мариночка, душечка, освободилась?

– Освободилась. Александр Леопольдович, дни ему Бог здоровья, похлопотал. На четыре года и десять месяцев раньше освободилась.

– Как он там, наш профессор? Золотая душа.

– Стареет. Мне, говорит, уже не вырваться, тут доведется покидать сей мир.

– Жалко старика. Таких людей сейчас мало, гуманнейший человек, подвижник святой.

– А ты, Неля, устроилась недурно. Свой уголок.

– Недавно дали, а то в общаге жила, ничем почти не отличалась от нашего барака в зоне.

Комнатка действительно была чистенькой, уютной как ласточкино гнездышко. На двух больших окнах были тюлевые шторы и розовые шелковые занавески, в левом углу стояла большая кровать с горой подушек почти до потолка. Над кроватью на дешевеньком ковре висела гитара. В правом углу поблескивал лаком новий телевизор "Рекорд", посредине комнаты – большой овальный стол, накрытый ярко-голубой скатертью с кистями, вокруг стола стояли шесть мягких стульев с высокими спинками, в углу – мягкое кресло. На тумбочке в простенке – в три этажа книги в ярких переплетах наверху – безделушки, японские и китайские статуэтки, круглые часики-будильник, на полу во всю длину малиновые ковровые дорожки, и все вокруг вышито, накрахмалено, поглажено. Ни соринки, ни пылинки. На Марину повеяло давно забытым теплом и уютом мирного и тихого человеческого жилья.

– Как у тебя уютно, Неля, как чисто, – восхищалась Марина, рассматривая комнату лагерной подруги. – Я ненадолго забежала, повидаться, мне койку в гостинице обещали дать.

Марина, как тебе не совестно? Никуда не пойдешь. Никаких гостиниц, будешь жить у меня сколько тебе угодно.

– На недельку, наверное, задержусь, пока получу паспорт и билеты на самолет достану. Говорят, что трудно очень с билетами.

– Думаешь на Большую Землю?

– А куда же больше? Меня мать с сынишкой ждут.

– Ой, плут ли? За двадцать-то лет много воды утекло. Ну, попробуй, съезди, а не получится – сюда возвращайся. Там, говорят, таких как мы не очень-то привечают. А пока суд да дело – живи у меня. Я до смерти тебе рада. А она – "ненадолго к тебе забежала, повидаться". Бессовестная. Да нам недели не хватит, чтобы наговориться досыта. Год не виделись.

– Рассказывай, Нелечка, как ты и что?

– На Большую Землю не поехала. Некуда мне ехать, да и незачем. Никто там меня не ждет. Муж отрекся как от прокаженной, у него вторая семья. Детей у меня нет. Вот и осталась доживать тут. И не я одна. Не такие как я остаются. Знаменитый на весь мир певец Вадим Козин живет тут. Да многие, многие артисты, ученые, писатели. Ух, и пир мы сейчас с тобой закатим на весь мир, чертям колымским будет тошно.

– Не надо, Неля, лучше посидим, поговорим.

– Вот и поговорим за столом. Я ведь живу ничего, сносно. Работаю швеей в женском ателье "Колумчанка" генеральш и полковниц обшиваю. Заработок приличный, да еще и на дому шью, заказы принимаю, а от них отбоя нет. Деньги у меня есть. Отдыхай пока, а я побежала. Надо кое-чего прикупить и подругу одну приглашу. Тоже из наших, из отверженных. Москвичка. Ученая. Заведующей кафедрой в институте была по ареста, а теперь швея. Ты что предпочитаель вино, коньяк или нашу русскую горькую?

– Лучше горькую. Жизнь-то наша горькая.

– Не скучай. Побежала.

Оставшись одна, Марина села в удобное мягкое кресло и задумалась.

"Как она обрадовалась, словно ребенок новой красивой игрушке. Да, коепка и верна дружба людей, вместе прошедших через лагерный ад. Говорят, что крепка солдатская дружба, братство людей ежедневно, ежесекундно смотревших в глаза смерти, делившихся последним сухарем, последней цигаркой и глотком воды и водки. Но еще крепче и нерушимей дружба людей, валявшиеся и кормивших вшей и клопов на одних нарах в тюрьмах и лагерях. Эта дружба до гроба. Она скреплена не только кровью, но человеческими страданиями, муками и болью не только тела, но и души…"

Марина подошла к окну. Отдернула тюлевую штору. Долго смотрела на погруженный в мрак угрюмые и пустынный город. С Охотского моря, с бухты Нагаево дул ледяной ветер, неся на город облака снежной пыли. Начиналась пурга. Стены дома под напорами шквального ветра жалобно постанивали. Замигала и потухла электрическая лампочка.

Холод и мрак. Мрак и холод.

И Марина невольно вспомнила конец марта в родном краю. Весна уже отзвенела, отпенилась ручьями. Ласковый теплый ветер высупил поля и долы. Днем заструилось волнистое марево. Вечера опускались на землю теплые, тихие и парные. Закуковала зозуля, звонко пробила алое утро весны. Запенились розовоцветьем сады, разливая в дремотный воздух медовый аромат…

Ее раздумья прервал приход хозяйки.

– В темноте, Мариночка, сидишь?

– В темноте. Только не сижу, а стою.

– Это у нас обычное явление. Сейчас лампу зажгем.

Нелли Васильевна была не одна. У порога разделась и шагнула навстречу Марине высокая плоскогрудая женщина с тонкими изящными чертами строгого и бледного лица, с высокой прической седых волос и умными голубыми глазами.

– Рада познакомиться, – протягивая обе руки навстречу Марине, ласково проговорила она, – Лидия Кирилловна, почти коренная колымчанка. Обитаю здесь с тридцать пятого года, почти тридцать лет. Когда-то в давние годы начинала заниматься наукой, теперь – швея. О вас знаю все или почти все. Неля так много о вас рассказывала. Рада видеть вас живой и здоровой. И на воле. Хотя это пока относительная свобода. Дай Бог, чтобы с вами не случилось того, что произошло когда-то со мной.

– А что с вами было?

– В сорок восьмом году я освободилась, отсидев тринадцать лет. И форму "А" в Ягодном получила, но во время оформления документов здесь, в Магадане, была вновь арестована и отсидела еще пять лет. За что арестовали – осталось для меня тайной, да и для них – тоже. Такие уж у них порядки. Вероятно, мой строгий взгляд не понравился. Освободилась только после смерти палача всех времен и народов с параноидальной шизофренией, к нашему счастью