Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

И отдавая бабушке фотографии и письма, повторил задумчиво.

– Вилли фон Вайс… Значит я дворянского, княжеского происхождения, о чем говорит приставка "фон".

– Так, так, внучек. Отец твой из благородных, из господ по-нашему. Хотел он отправить Марину к своей матери, но она не захотела.

– И правильно сделала. Как же можно оставить вас.

Наговорилась Катерина в тот долгий дождливый вечер и словно камень с души сняла, уснула впервые за последнее время спокойная и умиротворенная: долг свой исполнила, открыла внуку тайну, теперь можно и умирать. И серьезно подумала о близкой смерти. Она не испугалась этой мысли, не ужаснулась, а подумала о своей скорой кончине с чувством облегчения и даже умиления.

"А и пора уже, думала Катерина, – на седьмой десяток перевалило. Сколько могут тянуться вечные страдания, печали, скорби, страхи, а теперь вот и полное одиночество? – оглянись назад, на прожитую жизнь – и не отыщешь памятью ни одного просвета, сплошной мрак. В юности – пожар, потеря родителей, потом война, одна, германская, вторая гражданская, третья отечественная, насилия, голод, грабежи, унижения, потеря любимого мука, дочери, внука. Долг свой я исполнила, подняла на ноги внука, спасла его от гонений, позора и унижений. Позади столько дорогих могил, столько пролито слез, столько было бессонных ночей, проведенных в муках и стенаниях, что сердце уже не вмещает всех скорбей и печалей. Не многовато ли для одной человеческой жизни? Посилен ли тяжкий груз для одного человеческого сердца?"

Эти горькие думы неотступно преследовали ее в два последних дня пребывания новобранца в родной хате. И пролетели они в суете и хлопотах. Кастусь получил в колхозе заработанные за весну и лето хлеб и деньги. Катерина пекла пирожки-подорожники и сладкие коржики и готовила внуку котомку. Кастусь настоял на своем: никаких проводов, никакой гулянки не было.

В ночь на первое ноября сильно подморозило, лужи стянуло голубым ледком. Временами даже снежок прорывался. Лес, подернутый инейком, стоял как зачарованный и, казалось, к чему-то чутко прислушивался. Утренний воздух был ядрен и свеж. Кастусь, выйдя за калитку, низко поклонился хате, голому уже саду, старому клену, на котором трепетало несколько неопавших листьев.

– Прости, прощевай, родная хата. Не поминайте Кастуся лихом.

Прошли молча до дубовой рощи. Остановились около векового дуба. Великан не обронил еще ни одного листочка, стоял по-летнему зеленым и кудрявым, только в изножье вокруг могучего ствола вся земля была усыпана крупными желудями. Кастусь снял с плеча и положил под дубом свою котомку, обнял бабушку, расцеловал трижды.

– Ну, прощай, радость моя.

Катерина заплакала.

– Прощай, голубчик, прощай, мой сокол ясный. Береги себя и меня старую не забывай, пиши почаще. А я кабанчика заколю – посылочку тебе вышлю, колбас домашних и окорочка.

– Не плачьте, бабуся, не надо. Не надрывайте сердце. Идите себе потихоньку домой, а я потопаю, не опоздать бы, дисциплина в военкомате строгая.

– Иди, голубчик, иди…

И Кастусь, шагнув в гущу леса, раза три еще оглядывался, махая рукой, а потом стал теряться в просветах между сосен и только песня долетала до слуха Катерины.

Однозвучно звенит колокольчик

И дорога пылится слегка

И далеко по ровному полю

Разливается песнь ямщика.

Сколько грусти в той песне унылой,

Сколько боли в напеве родном…

– Поет бесталанный, сиротинушка мой несчастный, – прислушиваясь к песне, глубоко вздохнула Катерина, – русский человек всегда поет, когда сердце плачет.

Долго еще стояла Катерина под дубом и смотрела в ту сторону, куда ушел Кастусь, но ничего уже не видела, лишь донеслись до Катерины слова старинной народной песни.

В тебе батько, маты е…

А я, бидный сиротина…

– Сиротинушка ты и есть, мой соколик. Ушел.

И обмерло сердце Катерины. И нашептывало ей, что ушел ее внук навсегда и видела она его в последний раз. Вздохнула тяжело, утерла слезину и сильно опираясь на ореховый посох, побрела в село, и опустевшую хату.

А через неделю после того, как проводила Катерина своего Кастуся и вернулась в пустую хату подавленной и опустошенной почтальон принесла письмо от Марины. Конверт был не казенный, не клейменый, а веселый, чистенький с картинкой в левом углу. И штемпель почтовый на марке был дивный: Тула. А почерк Маринин – мелкий, убористый. Затаив дыхание, прочитала Катерина, это письмо, чувствуя, как вся она наполняется неслыханным счастьем, муравеют от радости руки и ноги и в горле перехватывает дыхание.

Писала Марина скупо и осторожно, что письмо она отправляет с освободившейся заключенной, ее соседкой по бараку, что опустит она его в почтовый ящик на Большой Земле и что письмо обязательно дойдет до далекой и неведомой Бересклетовки. А не писала она и не получала писем от вас потому, что уже много лет назад жестокое и бесчеловечное лагерное начальство лишило ее права переписки с родными и близкими, что подлость и самодурство колымских живодеров не знают на границ, ни предела.

Пишет Марина, что живет она хорошо. Работает медсестрой в центральной больнице лагеря Эльген. Подробно описала весь свой день от начала до конца. Ждет окончания срока и долгожданной встречи. Просит беречь себя и ждать ее возвращения.

Много раз перечитала Катерина дорогое письмо. И получалось, что она в тепле и не голодует, ее окружают благородные и добрые люди, профессора и ученые. Это ладно. Свет не без добрых людей. И там, на каторге их много, и они выручают друг друга из беды. Это – по-божески. А что живет хорошо, так это чтобы не расстраивать мать и Кастуся приукрасила, какая на каторге в диком северном краю, где вечный мрак и холод мокет быть хорошая жизнь? Ну, ладно, хоть и обманывает мать, не обижусь, не со зла обманываешь, я по душевной своей щедрости…

Слезами радости и счастья окропила письмо Катерина и посетовала, погоревала: не могло уж на недельку раньше прийти, вот радость была бы Кастусику.

С этого дня Катерина жила странной жизнью, она вроде бы что-то потеряла. Сознание ее часто туманилось. Она почти ежедневно с посохом в руке ходила к тому дубу, где простилась с Кастусем и мысль, что она никогда больше не увидит ни его, ни Марину укрепилась в ней настолько, что она думала теперь только о подстерегающей ее смерти и покорно готовилась к ней. После разлуки с Кастусем и письма от Марины в Катерине враз надломилось что-то, усилились боли в сердце, много страдавшем на своем на своем не таком уж долгом веку, ведь ей шел всего шестьдесят первый год. Сердечные приступы стали повторяться все