Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

же, как же. Земля наша полтавская благодатнейшая и вокруг города нашего, в нашей округе, по тихим, задумчивым речкам Ворскле и Хоролу было раскидано немало барских усадеб. Жили в иных князья, графы, генералы. Как же, как ке помню, я же уже большенькая была. Большие белые дворцы с колоннами, огромные парки с тенистыми аллеями, красивые пруды с плакучими ивами по берегам, беседки, барышни в белых платьях гуляют или лежат в гамаках с книгой в коленях. Офицеры, кадеты, юнкера. Вечерами музыка льется на всю округу. Вот это и были помещики.

– Красиво жили?

– Красиво, Кастусик, красиво. В свое удовольствие люди жили.

– А теперь что в этих усадьбах и парках?

– Нету, Кастусик, нету ни усадеб, ни парков. В революцию и гражданскую войну все в усадьбах разграбили, усадьбы пожгли, парки на дрова вырубили, а всех, кто жил в этих дворянских гнездах постреляли и шашками порубили.

– И барышень в белых платьях?

– А то как? И барышень…

Кастусь долго молчал. Потом спросил.

– А кормил их кто?

– Кого, внучек?

– Ну, этих князей и генералов. Помещиков. Кто пахал и сеял?

– Известно кто. Народ. Простые люди, селяне.

– А вы как жили?

– Мы-то. А ничего, в достатке жили. У моего отца, а твоего прадеда царство ему небесное, торговля была, небольшие лавки в городе и окрестных местечках. Бакалея, галантерея. Неплохо жили. Есть, пить было чего. Во что одеться – тоже. Рысаки выездные были, кучер, дворник, сторож, прислуга. Дом большой. Тоже сгорел в войну. На барщину не ходили из-под палки, палочки не зарабатывали. Слава Богу, жили как люди. Я в гимназии училась.

– А сейчас, бабуся, есть помещики?

– Тех, внучек, нет. Есть другие. Партийные, с красными книжечками. Взять хоть головиху нашу Галину Евгеньевну. Разве она не помещица? Помещица. Домину себе отгрохала белокаменную на какие шиши? На палочки? И в доме изобилие всего полная чаша, только птичьего молока нет. Потому, что она полновластная хозяйка в колхозе, колхоз – это ее вотчина. Все село на нее и ее прихлебателей спину гнет от зари до зари и потом землю орошает. И ты уже понял, что к чему?

– Давно, бабуся, понял и всю их ложь давно раскусил. Несправедливая у нас жизнь. Вот почему я и спросил вас о крепостном праве. У нас тоже крепостное право. Только помещики своих крепостных крестьян кормили, а нынешние не кормят. И к чему я разговор с вами завел этот о помещиках. Иду сейчас с поля, а пахал я дальнее поле со столетним дубом на меже…

– Знаю это поле, буряки на нем не раз пропалывала с жинками.

– Вот, вот. Иду мимо дубовой рощи. А на опушке – пир горой. Человек сорок толкутся на молодой муравушке как мошки перед ненастьем. Танцуют. Баян задыхается, скрипка взвизгивает, бубен бубонит глухо. Присмотрелся: наш главный бухгалтер и вся его братия. На поляне белые рядна разостланы, а на ряднах – миски с холодцом, горы жареных гусей и кур на подносах, судаки жареные, редиска, батун, горы белого хлеба, пирожков и закуски разной. Чуть осторонь, под дубом стоят три ящика водки и вина, и пузатая бочка пива с сифоном. Подходи, открывай краник, наливай кружку и пей. А у меня во рту пересохло, языком не пошевелю, пить смерть как охота. Главный бухгалтер Микола Тодосович завидев меня, кричит: " Кастусь, а ходи до нас, заспивай нам гарну писню". Говорю ему: "Я за тринадцать годин досыть в поле наспивался". Гогочет. "А, гаразд, то ходи пивка холодненького кухоль выпий". Отвечаю: "Я, Микола Тодосович, пиво не пью, гирке дюке…" "А, який ты". И рукой махнул. Осерчал. А у самого рожа красная, хоть цигарку от нее прикуривай. А я помахал им рукой, пиджачок закинул за плечо и пошел своей дорогой, а вслед, в спину женский голос: "Гарный хлопчина. Праповитый. Алэ чудный якийсь. Парубок вже, а дивчат и хлопцив чураеться. Домосид…"

Шел я и думал: "А это не помещик со свитой пирует? Помещик. А ведь получает, как и я, вроде, тоже палочку в день. На палочки такие пиры? На палочки такого пира не закатишь."

– Так, так, внучек. Только ты об этом никогда ни с кем не говори.

– Да я что дурной…

Луна уже переместилась по темно-бархатному небу далеко вправо. И соловейко уже притомился, стал щелкать реке, и лягушачий квартет в болотинке у бора утих. Земля погружалась в сон.

– Пора, бабусенька, спать.

– Пора, Кастусик, пора. Посумерничали.

Кастусь уснул, едва коснувшись головой подушки, а Катерина долго еще ворочалась и вздыхала, и думы роились роем.

"Такой разумный у Марины хлопец, и что-то из него будет? Трудно ему будет жить среди всеобщей лжи и всеобщего неверия. Ох, как трудно…"

И опять сидит Катерина, пригорюнившись на своем любимом месте – на завалинке под Марининой рябиной. Кастуся ждет. И тревожно на сердце у Катерины. В коленях лежит желтый листок бумаги, который принесла почтальонша: Кастусю первого ноября явиться к девяти часам утра в районный военкомат с призывным свидетельством для отправки в часть для прохождения военной службы. Одна остается Катерина, отнимают у нее кормильца и защитника. Как рос – никто не видел, а как вырос – сразу увидели. Два дня остается до отправки новобранца. И думы Катерины о том, как получше проводить внука, что приготовить ему в дальнюю дорогу.

Сидит Катерина на завалинке под Марининой рябиной, думает. Кастуся ждет. Только уже не весенний ветер запутался в густой кроне клена и не звенят над головой хрущи, а осень брызжет позолотой по садам и в гаю. Лето, жаркое, сухое, безгрозое промелькнуло как ласточка на малиновом фоне зари. Быстро проходит лето красное. Кастуся все лето почти и не видела, весь день был в поле, а в уборочную страду и ночевать не приходил, спал с комбайнерами в тракторном вагончике, в страду каждая минута вёдра на вес золота. И вот уже конец октября. Осень. Солнце все чаще и чаще запутывается в тенетах, все чаще и дольше льют на оголенную притихшую землю густые и прямые, словно нарисованные дожди. На огороде и в саду уже все убрано, только две капустные грядки красуются огромными белыми кочанми. Пусть покрасуются, скоро и их срежет Катерина, зашинкует и посолит на зиму. А есть-то и некому будет, она плохой едок, а Кастусик улетит вместе с журавлями.

Шестидесятый год выдался на славу богатым и щедрым. Собрали небывалый урожай зерновых, по пятьдесят два центнера с гектара на круг. Уродили овощи. Кастусь заработал