Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

чаще и все угрожающе. Человеческая жизнь устроена не совсем разумно: великое счастье ходит с великим несчастьем рядом и концом великой радости бывает великая печаль. А чрезмерная радость, как и чрезмерное горе оставляют в сердце человека глубокий след и одинаково для него опасны. Радость же Катерины была так велика, так безмерна, что сердце сдало, она занедужила и слегла. Недуг точил ее и жизнь покидала ее еще недавно бодрое и сильное тело.

Погода капризничала. После кратковременного вёдра и даже сильных заморозков по ночам опять заладили нудные дожди, лениво поплескивавшие день и ночь. Все небо заволокли низко плывущие иссиня-черные тучи, и не видела Катерина ни восходов солнца, ни его закатов. Приближался светлый праздник Рождества Христова, селяне праздновали его по старинке двадцать пятого декабря.

Почувствовав облегчение и легкость в теле, Катерина в тот день встала рано, сходила в сарай, принесла дров, растопила лежанку, долго сидела у открытой дверки, смотрела на огонь, быстро пожирающий смолистые сосновые полешки, думала.

"Вот так и жизнь моя догорает. Завтра надо протопить грубу, испечь к празднику паляницы и пирожки, помирать-то собирайся, а жито сей…" Усмехнулась, покачала головой.

"Как только ляет снег и установится зима, Борьку Васыль Оксанин заколет, наделаю колбас, два окорока запеку и пошлю сразу две посылки Кастусю. Пусть порадуется…"

И протопив лежанку, легла.

Вечером Катерина встала, зажгла перед киотом лампаду, упала на колени и долго молилась, отвешивая земные поклоны. Прошептала все четыре молитвы святого Макария Великого, молитву ко Пресвятой Богородице, молитву господу нашему Иисусу Христу, молитвы о живых и усопших, о посланных на службу, о страдающих и униженных. И, распрямив спину, и тяжело ойкнув, прочитала пятидесятый псалом и "Отче наш", встала с колен и с тихой радостью в душе легла на теплую лежанку. И послушав свист ветра, уснула, чтобы никогда больше не просыпаться.

Так покидают земную жизнь только праведники и много страдавшие люди. Сердце словно маятник на стенных часах остановилось на полувзлете, не в силах сделать еще один взмах вверх.

Утром соседка Оксана, управляясь по хозяйству, несла кабанчику чугун с толченой картошкой, притрушенной отрубями, шлепая мужними кирзачами по воде, оступилась в луже посредине двора, бухнула чугун на землю, выругалась незло.

– А щоб тоби…

И распрямившись, взглянула на хату Катерины, не видела ли соседка ее, растяпу. Из дымаря не курился дымок.

"Це на титку Катерину не похоже. Досвиту стае, уж не занедужила ли?" – подумала мимоходом, ухватила чугун и понесла в сарай. Управившись по хозяйству, вышла на крыльцо. Дымка не было. "Сходи, наведайся, – подсказал Оксане чей-то голос, – ладно ли с теткой Катериной". Побежала. Дверь была не закрыта. В селе не имеют привычки запирать на ночь двери. Зашла в хату. Огляделась.

– Титко Катерина! – гукнула громко.

Никто не ответил.

Прошла в хату. Катерина лежала на лежанке на спине, левая рука свисала, чуть-чуть не касаясь пола. Стеклянный неживой взгляд, чуть прищурись был устремлен в потолок, на матицу.

– Ой, лышенько! – вскрикнула Оксана и бегом домой.

– Васылю, титка Катерина померли.

И накинув на голову теплую хустку, побежала оповещать жинок своей ланки, в которой работала и Катерина.

Через полчаса хата была полна женщин. Всплакнув и повздыхав, все принялись деловито и привычно собирать Катерину в последний путь, путь дальний и неведомый, а Васыль повел делать домовину и крест. А когда погружалось в черную хмару слепнущее солнце Катерина уже лежала в новом, пахнущем сосновой смолкой гробу, на скрещенных на груди руках теплилась желтым язычком воткнутая между пальцев восковая свечка. Лицо покойной было торжественно-спокойным и по-молодому красивым, таким же чернобровым и смуглявым, каким оно было пятнадцать лет назад, когда она появилась с маленьким внуком в Бересклетовке. Старуха Одарка, откашлившись, начала читать Псалтырь.

Хоронили Катерину накануне светлого праздника. Нарядный и веселый в летнюю пору погост на солнечном взлобочке, окруженный царственными раинами и древними кленами в эту ненастную предзимнюю погоду был хмурым и неприветливым. Деревья стояли нахохленными и черными, с мокрых веток капали словно слезы крупные мутные капли. Черными были и набухшие влагой кресты. Перелетали с ветки на ветку с громким стрекотом взъерошенные галки и вороны.

Плакать по Катерине было некому. Траурная процессия молча и угнетенно добрела по лужам до погоста, гроб донесли на руках, молча опустили в яму, торопливо и как-то виновато закидали мокрой землей и понуро побрели в хату Оксаны на поминки. Помянули покойницу чем Бог послал и добрым словом

– Гарна була жинка, никому не зробила зла.

– А никому.

– А работяща була, усэ у руках горило.

– Уси там будэмо, алэ не разом.

– А вже ж, уси…

– Царство ей небесное.

– Хай земля, хочь и не ридна, а будэ ий пухом.

– А чого ж вона ий не ридна, хиба вона не украинка? Вона ж, балакали, з Полтавы.

– Рокив, мабуть, двадцать прожила у нас?

– Дэ ж двадцать. Меньше. Рокив пятнадцять.

– А здаеться, майже усэ життя з нами жила.

– Так, так, майже ридна була…

Повздыхали, посудачили и разошлись. Борьку угнали в колхозный свинарник, курочек Оксана забрала себе.

– По сусидски. Кто ж приглядит несчастну птицу?

На двери хаты повесили большой амбарный замок, окна забили крест-накрест тесинами горбыля. От Кастуся письма еще не было, ему сообщили позднее. Описали похороны и пожелали счастливой службы.

А в ночь под Рождество выпал полуметровый снег, разгулялась веселая метелица. Село запуркало, занесло, появились от хаты к хате глубокие тропинки и только к хате Катерины, побеленной и подкрашенной к празднику, не было ни стежки, ни следочка.

Глава XII

Холодным и ветреным днем седьмого марта шестьдесят четвертого года Марина Николаевна Калиновская с небольшим узелком в руке вышла из ворот центральной зоны Эльген. В горле все еще стоял комок непролившихся слез от горького прощания с Александром Леопольдовичем, врачами, сестрами, нянечками и больными больницы, в которой было прожито в неволе столько лет – большая половина всей ее жизни.

"Да хранит вас, сударыня, господь, да подлет вам мир в душе, счастье и благоденствие, – говорил на прощание профессор, морща нос, с трудом удерживая слезы, – а мне уже не суждено глотнуть глоток воздуха свободы, я уже тут, в неволе, распрощаюсь с миром сим, миром несправедливым и злым. А вы, сударыня, еще молоды, вы еще поживете и сделаете людям немало добра. Помните мои советы: никогда не пожелайте другому того, чего не желаете себе, никогда не ставьте себя выше и лучше другого, а всегда ставьте ниже, всегда старайтесь сделать другому то, что