Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

И Марина стала ждать. Найдя приют у милых ссыльных старичков Ивана Ильича и Екатерины Павловны, доживающих век после многолетнего заключения в этом суровом и диком краю, она ежедневно в восемь часов утра являлась как не работу в Главное управление, целыми днями толклась и томилась в тесном коридорчике и к кому бы ни обратилась – ответ был один – ждите.

На восьмой день ее вызвали к самому начальнику Севлага, всемогущему властелину Колымы и грозе огромного лагерного края полковнику Уткину, о самодурстве и коварстве которого в лагерях ходили легенды. Марина с постукиванием в висках переступила порог огромного кабинета с двойной дверью и остановилась. За большим столом под портретом Дзержинского сидел неказистый тщедушный мужичок в мундире с облепленной орденами грудью с маленьким дряблым как моченое яблоко личиком, морщинистым лбом и приплюснутым как у утки носом. За оттопыренными ушами торчали жидкие косички волос золистого цвета.

"Надо же, – невольно подумала Марина, – фамилия Уткин и похож на утку. И вот этот уродец наводит панический страх на огромный каторжный край".

Марина видела полковника впервые, хотя в Эльгенской больнице он был несколько раз, но всегда в ее отсутствие, помнит только как перед его приездом в лагере все приходило в движение, всюду наводился лоск. Один только Александр Леопольдович встречал его, как рассказывали врачи, сурово и независимо.

– Садитесь, – пригласил полковник, сверля как буравчиками Марину маленькими колючими глазками. – Калиновская Марина Николаевна? Голос у полковника был писклявый как у скопца.

– Да, – ответила Марина, – это я.

– По многочисленным ходатайствам известного вам профессора Шафранского за безупречную работу и примерное поведение вы освобождаетесь из мест заключения досрочно. Скажите, в каких отношениях вы были с профессором?

– С главным врачом Эльгенской центральной больницы профессором Шафранским у меня за все время работы были самые добрые, дружеские отношения. Я часто была его ассистентом во время сложных и трудных операций. Он всегда доверял мне, и я оправдывала его доверие.

– А личные отношения? Имеется в виду интимные?

Марина усмехнулась.

– Никаких личных отношений у меня с ним не было. Только по службе. Профессор Шафранский уже далеко не в том возрасте, в каком вступают в интимные связи с подчиненными женщинами.

– Да, да, я припоминаю, он очень стар, ему, кажется, уже под восемьдесят?

– За восемьдесят.

– М-да-с-с, интимные связи исключаются. Отчего же по-вашему он так настойчиво добивался вашего досрочного освобождения? Он подал несколько прошений, где приводил довольно убедительные аргументы.

– Он уважал меня как опытного и честного работника, ну и, вероятно, жалел. У него очень доброе сердце и большая душа.

– М-да-с-с. А вы действительно очень красивы. И умны. Без интимных связей, конечно, не обходились. С более молодыми, разумеется. А это строго запрещено. За это добавляются сроки. Без суда. В административном порядке. У нас с этими нарушениями режима строго.

Марина насторожилась. Она уже почти не сомневалась в том, что разговор этот полковник затеял не зря, что ее досрочное освобождение не что иное, как дикая, коварная шутка палача. О подобных забавах колымского владыки ей рассказывали не раз. И всегда эти забавы завершались страшными трагедиями. Чтобы отвязаться от надоевшего им своими ходатайствами профессора, лучшего хирурга на Колыме, спасшему жизнь не одному тюремщику, они проявили гуманность – досрочно освободили медсестру Калиновскую. Сейчас палач позабавляется со своей жертвой как старый кот с мышкой, нажмет на кнопку, вызовет конвой и отправит меня в Змейку или Известковую, где из меня за пять лет высосут все соки и превратят в лучшем случае в дряхлую беззубую старуху, а в худшем – я погибну, не протянув и года.

И Марина стала с ужасом ждать, когда откроется дверь и конвойный крикнет грубо: "Ну ты, лярва, топай!"

Марина, подумав об этом, решила ускорить события, прервать этот циничный и наглый разговор и спросила, смело глядя в глаза полковника.

– Вы, гражданин начальник, Иудифь помните? Иудифь?

Он посмотрел на марину недоуменно.

– Какую еще Юдифь? Помилуйте, у меня сотни тысяч Иудифей, разве могу я всех помнить? Я вот и вас вижу впервые, хотя много о вас наслышан.

– Иудифь, о которой я спросила – не заключенная, не со Змейки, это – библейская Юдифь – символ божественной женской красоты, символ вечной верности своему мужу.

– Первый раз слышу. Ну и что же она, эта ваша Юдифь, какова собой?

– Иудифь ради спасения родного города Иерусалима прошла в стан вождя Ассирийского войска Олоферна, ослепила его своей неземной красотой и оставшись с ним одна в его шатре, отрубила ему его мечом голову, положила ее в мешок своей служанки и показав ее войскам, вызвала в них страх и панику, и все войско было разбито и уничтожено ее народом.

– Какие ужасы вы рассказываете. Я теперь буду бояться красивых женщин, – весело рассмеялся полковник. – Ну а в чем же заключалась ее вечная верность мужу? Неужели в том, что она была наедине в шатре с ассирийским царем?

– В Евангелии так сказано о ней: "Многие желали ее, но мужчина не познал ее во все дни ее жизни с того дня, как муж ее Манассия умер". Так вот перед вами современная Иудифь. Ни один мужчина кроме моего убитого мужа не познал меня и не познает до конца моих дней.

– Это все старо. Нам, то есть современному цивилизованному советскому человеку ближе, понятнее и привлекательнее другая заповедь – теория стакана воды Коллонтай.

Полковник засмеялся, показывая желтые гнилые зубы.

– Все просто, ясно и никаких проблем.

– Эта циничная теория уподобляет человека скоту, животному. Если бы все человечество вдруг сошло с ума и стало жить по легкомысленной и пошлой теории Коллонтай, то оно погибло бы, самоистребилось. Мир может спасти только любовь, которая все долготерпит, милосердствует, всему верит, все переносит. Только любовь спасет мир от самоубийства.

– Да, профессор Шафранский оказался прав. Вы – редкая птичка и вам пора выпорхнуть из клетки на волю.

Марина не верила своим ушам. Неужели он не вызовет конвой, неужели не отправит ее на Змейку, неужели ее в самом деле освободят досрочно? И она с замирающим сердцем следила за каждым движением полковника. А он, полистав на столе бумаги, извлек одну, размашисто написал на ней что-то и протянул ее Марине.

Оформляйте форму "А". Комната номер семь. И в добрый путь. На волю. Он встал, давая этим понять, что аудиенция окончена.

Марина вздохнула облегченно. Через полчаса она шла к