Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

белолицый и голубоглазый, он уже зарабатывает себе на хлеб, наш насущный. Не нарадуюсь я, глядя на внука, такой смышленный такой разумный, работящий как большой. И поплачу украдкой от радости и обиды горькой, что не видишь ты своего сыночка, свою родную кровиночку не знаешь, как растет на земле добрый и умный человек. Каждый божий день носит с тутовой плантации лантух листьев тутового дерева, кормит тутовых шелкопрядов, а за сданные тутовые коконы колхоз платит сразу же деньгами. И все время поет, да так печально и жалостливо, что сердце кровью обливается, все наши украинские песни уже знает. Бог знает, что из него выйдет. А в прошлом году засеяли мы в самую пору, на Еремея запрягальника, но все погорело. Такая стояла все лето сухмень, что не приведи Господи, с апреля даже ситничка не было. Ох, Мариночка, родненькая ты моя, увидела бы ты своего сыночка. Весь в отца покойного. Вылитый отец, царство ему небесное. А в этом году, слава Богу, помочило и в мае, и в июле. Будем с хлебом и картошкой. Может тебе послать чего? Напиши. Твои письма ждем как светлое Христово Воскресение…"

Дальше в письме все было густо замазано черной тушью и только в конце стояло: твоя мама и твой сыночек Кастусь. 18 июля 52 года.

И не знала Марина и не могла допустить такой мысли, что это измазанное грязными лапами сталинского опричника письмо станет последней весточкой из далекого родного края, от дорогих и любимых людей, что перечитывать его наизусть суждено ей еще долгих десять лет. Не знала Марина и о том, что ее стареющая мать до конца своих дней ничего не узнает о судьбе своей дочери и умрет убитая нечеловеческой скорбью и неизлечимым горем в тоске и печали, и ее подрастающий сын с годами похоронит ее, неизвестную ему и горько любимую. Не знала Марина, что начальнику связи Колымских лагерей в Ягодном уже отдан приказ начальника зоны все письма зэка Марины Калиновской, и письма, приходящие в ее адрес уничтожать. И это в наказание за то, что Марина отказалась лечь в постель с плюгавеньким, лысым, гнилозубым, конопатым и сухоруким как его вождь начальника зоны. Таких людоедов и нелюдей, таких подлых и коварных подонков, каких породила великая сталинская эпоха еще не порождала землясо со дня сотворения мира. Страшное наказание за то, что Марина не предала свою любовь, не предала себя.

Если бы Марина знала это в ту длинную метельную ночь – она оправдала бы волков, они напали на людей от лютого голода, а эти волки в мундирах с золотыми погонами с жиру бесятся.

Безумствовал ветер. Лаяли овчарки. Землю сковывали холод и зга. Ни неба, ни звезд, ни огонька.

Глава X

Утром следующего дня Марина проснулась с сильной головной болью. Сказалось все: и острое душевное потрясение от вести о страшной гибели подруги, с которой пройден был такой трудный и горький путь длиной почти в десять лет, и бессонная ночь, проведенная в думах и воспоминаниях, и угар, идущий от чугунной печки, где всю ночь сушилась грязная одежда и обувь, и всю ночь тянуло удушливым запахом паленой шерсти. Быстро оделась и выглянула в темное окно.

Мело с неослабевающей силой. Густо сыпался снег и не коснувшись земли, подхваченный ураганным ветром, облаками взвеивал в небо. Женщины еще спали самым сладким предподъемным сном. Чугунная печка в полумраке барака уже светилась малиново-пунцовыми боками, дневальная встает ни свет, ни заря. Марина согрела в кружке кипяток, торопливо пошвыркала, даже испарина на лбу выступила, желудок погрела, посидела в оцепенении на ребрах нижних нар, встряхнулась, накинула на плечи бушлат, нахлобучила на голову шапку и скрипнув обледенелыми дверями, шагнула в темноту и снежную крутоверть. По давно заведенному правилу она приходила в больницу не позднее чем за полчаса до приема смены. В отделении дежурили две сестры, одна принимала пост в шесть часов утра и дежурила до шести вечера, вторая – с шести вечера до шести утра. Потом менялись сменами. Больница была рядом, в ста шагах от барака. Марина, отворачивая липо от секущего ветра, проваливаясь по колено в наметенных за ночь сугробах, бочком-бочком почти побежала на тусклый огонек над входной дверью больничного корпуса. Из мужской зоны гнали на работу большую колонну заключенных. Поравнявшись с Мариной какой-то веселый зубоскал и озорник, недостатка в которых, как давно приметила Марина, в тюрьмах и лагерях не было, выкрикнул петушком, пробующим голос.

– Гутен морген, майне либе. Красотка, ай-я-яй, не вижу в ваших очаровательных глазках ни слезинки, Ай-я-яй, не слышу рыданий, ведь пахан копыта откинул. Умри, несчастная…

– Раз-га-вор-чики в строю!

– Пардон, мусью…

Колонна, меся ногами снег, прошла к воротам. Марина ничего не поняла, не уловила смысла в придуристых шутовских выкриках зэка и бегом побежала к длинному приплюснутому к земле больничному бараку, в окнах которого уже помигивали желтые огоньки.

Исполнилось ровно четыре года, как таким же завьюженным днем привезли Марину из Мылги на попутной машине с критической температурой и без сознания, в бреду, в эту центральную больницу Эльгенского лагеря. Ртутный столбик в термометре перевалил за отметку сорок градусов. Главным врачом больницы был доктор медицинских наук профессор Александр Леопольдович Шафранский, отбывающий срок по знаменитому делу врачей, врагов народа. Это был крупный ученый-медик с мировым именем. Позднее Марина узнала, что у нее было двухсторонее круппозное воспаление легких и жизнь ее висела на волоске. Старый профессор, ему пошел уже восьмой десяток, увидев перед собой пылающее огнем лицо молодой женщины необыкновенной красоты, сутки не отходил от больной, спасая ей жизнь. Профессор, автор сотен научных трудов о болезнях органов дыхания знал, как спасти больную, но в больнице кроме аспирина ничего не было. Профессор всю ночь экспериментировал и к утру температуру сбил. Марина пришла в сознание. Бред покинул ее.

С этого дня в жизни Марины Калиновской наступила новая полоса. Профессор, поставив ее на ноги, всякими хитростями не выписал ее из больницы, а оставил работать у себя. Три месяца она работала санитаркой в амбулатории и одновременно училась у Александра Леопольдовича азам медицинской науки. Через три месяца заступила на пост дежурной медицинской сестры в туберкулезном отделении, самом большом отделении больницы, ежеминутно чувствуя опеку и дружескую поддержку своего спасителя – главного врача. И вот спустя четыре года Александр Леопольдович сказал ей на встрече нового пятьдесят третьего года в узком кругу врачей-каторжан.

– Я дал вам, Марина Николаевна, такие знания, каких