Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

руки за голову на зеленой леваде, усыпанной запашным майским разноцветьем. Как мечтала побывать в белой хатке под яворами, где слепнет от горючих непросыхающих слез ее старая мать и молится по утрам на восход солнца, горестно качая седой головой и шепчет: "Там моя бесталанная доня, спаси и сохрани ее матерь божия, владычица и заступница наша…" Не сбылись заветные мечты Ольги. Не видать ей ни родной хаты, ни старой матери, ни любимой Опошни. Волки съели Ольгу, обглодали ее белые косточки, и не покоиться им в родной земле под ласковым голубым небом Полтавщины на чепурненьком и веселом погосте, а сгнивать в чужой и неласковой колымской земле, сброшенными в общую яму, без могилки, без креста под вечно хмурым и злым небом…"

С гибелью Ольги оборвалась последняя тонкая ниточка, соединявшая Марину с прошлым, с родной землей. Почти десять лет прошли они рука об руку через все испытания и беды, через бутырки и Владимирки, вшивые нары Курганской тюрьмы, через змейки и мылги, где птица замерзает на лету и падает на землю камнем. Сколько было вместе выстрадано и пережито. И вот Ольгу съели волки. А ей предстояло еще жить среди этих волков долгих пятнадцать лет.

Все, все вспомнила в этот метельный вечер Марина, лежа на нарах. И первую встречу с Ольгой в купейном вагоне поезда Полтава-Москва, и профессорские пирожки, и бутырскую баню, где Ольга смело огрызалась с надзирателем, и ее хохот при виде таблички на стене дряхлого барака в Магадане. Ничего не боялась Ольга, шла по жизни смело и с хохоточком. И вот умерла такой страшной смертью, какую и представить себе трудно.

А в стены барака опять билась, сотрясая их дикая северная метель, и выла, и стонала, и хохотала безумно и то ли вьявь, то ли уже мерещилось, чудилось Марине, что слышит она протяжный и надрывный волчий вой.

В бараке выдуло. Печка догорела и стрельнув последними слабыми бликами, остывала. От печки к нарам ползли блёклые тени, расходились гревшиеся у нее женщины. Марина натянула до самого подбородка поверх суконного одеяла бушлат и опять окунулась в воспоминания, и опять услышала тихий шепот Ольги, каким она мило и грустно рассказывала ей тюремными ночами о своем детстве и прошлой жизни, и казалось Марине, что она слышит не только ее шепот, но чувствует прикосновение горячего тела Ольги: "Лежишь на печи. В хате тепло и тихо. Бабуся сидит на лаве, крутит прялку. Большой черный кот Васька нежится у нее в коленях. Бабуся сбрасывает кота, а он недоуменно трется у нее в ногах, вновь прыгает ей в колени, где так тепло и уютно дремать. Я слушаю как поскрипывает прядка и жужжит веретено. А за окнами метет завирюха, не такая злая как тут, а веселая, игривая. При полной луне. Глянешь с печи на оконце сверху вниз и чудится тебе, будто картина какая нарисована яркими красками: сусидська хата, явир, луна над яворим и все светится серебряным блеском, все колышется. Дивно так. А бабка зевает и крестит рот. Я перевожу взгляд с оконца на бабку, на кота и засыпаю под скрип прядки, жужжание веретена и свист метели…

И вот – съели волки.

А Ольга нашептывает:

"Речка у нас тихая, задумчивая, с заводями. На берегу плакучие ивы. Часто, бывало, выйду на вечерней зорьке, сяду под ивой, сижу долго- долго. Мечтаю о большой и красивой любви, о долгой и счастливой жизни со своим черноусым Петрусем, с которым и года не прожила, как забрали в армию. По осени должен был вернуться, отслужив свое. А тут – на тебе война. Черноусого Петруся убили в первые дни. Похоронка еще успела дойти, а за похоронкой и немцы пожаловали, и вся жизнь прошла наперекосяк…"

Много передумала и многое вспомнила в этот горький вечер Марина. Погубили Ольгу ее крутой независимый нрав, ее бесстрашие и острый язык. Не научили ее молча подчиняться, быть покорной и безропотной ни каторжные работы на Сударе и Змейке, ни лютые морозы, ни таежный гнус: дерзила начальству, горой стояла за незаслуженно обиженных женщин, искала правду. На Колыме-то правду? Этого в лагерях не любят. И не вылезала Ольга с тяжелых общих работ, летом – на драге, зимой – на лесоповале. Последний раз ее отправили на лесоповал за то, что она наотрез отказалась ходить к начальнику охраны мыть полы и делать уборку в его аппартаментах.

"Я – зэка, – заявила она ему, – но не прислуга и не подстилка вам, гражданин начальник, поищите другую".

И загудела из зэковской столовой, где работала посудомойкой на лесоповал, на самый глухой участок. И вот – съели волки. Ох, Ольга, Ольга, грешная ты была и святая. Святая и грешная. Царство тебе небесное. И покой твоим косточкам в чужой земле, хоть ты и пела в своей песенке: "А я Сибири, Сибири не боюся, Сибирь ведь тоже русская земля", называя Колыму своей родной землей. Чужая она была тебе, Ольга, чужая. Буду каждый вечер молиться за тебя, просить Господа приютить твою душеньку. Волки сожрали твое белое красивое тело, но душу твою они не слопали, не под силу им и душу разорвать на куски и сожрать. Ни четвероногим, ни двуногим волкам не дано убить душу ни твою, ни мою. Бог этого не позволит, а от сатаны есть у нас святая молитва…"

Так думала Марина в ту метельную ночь. От Ольги ее мысли перешли незаметно на свое, родное до боли и уже подузабытое. Она мысленно перечитала последнее письмо от матери, столько раз его перечитывала, что знала уже наизусть как стихотворение Сергея Есенина или Пушкина, "Родная наша Мариночка, доченька и мамочка, пелуют тебя и обнимают нашу далекую и долгожданную твоя мать Катерина и сыночек Кастусь. Живем мы с Кастусем хорошо. Хата у нас новая, большая. Держим поросеночка, козу Маньку и дюжину курочек. Три года подряд на трудодни не дали ни зернышка, ни копейки, хотя и работала я от зари до заря. Разруха после войны и засуха. Сорок седьмой год был таким же голодным, как и тридцать третий, ты его помнишь. А в минувшем году, слава Богу, выдали по двести граммов зерна на трудодень. На Агафью Голендуху все нали запасы вышли. Но сироты вырастают и на подножном корму. Им Бог расти помогает. Кастусику исполнилось уже десять лет. Он уже не только помощник и работник в доме, а уже хозяин. Не по годам рослый, с шапкой белокурых льняных волос,