Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

вы не получили бы ни в одном медицинском институте. Но я не могу к моему величайшему огорчению дать вам диплом. Вы – талантливый врач-фтизиатр, врач божьей милостью. У вас большое доброе сердце врача, что к сожалению, бывает довольно редко. Если бы не эти вышки и эта стая волкодавов вокруг нас – вы пошли бы очень далеко. Как только освободитесь – постарайтесь поступить на последний курс института, блестяще сдать экзамены за полный курс и немедленно приступайте к работе над диссертацией. Вы для медицины находка, самородок.

– Ну что вы, Александр Леопольдович, мне кажется, что я никогда не выйду отсюда, а если и выйду, то старухой.

– Полно, полно. не отчаивайтесь. Выйдете. И не старухой, а в самом зрелом возрасте. Сколько вам еще осталось?

– Начать да кончить. Пятнадцать лет.

– Ну вот видите. Сейчас вам тридцать.

– Тридцать первый идет…

– Предположим. В сорок шесть женщина еще в полном соку, в расцвете физических и духовных сил. С вашими способностями, если угодно, с вашим талантом вы можете еще много успеть. Жаль, меня уже к тому времени не будет. Никогда не думал, что буду завершать свою жизнь вот так, в неволе, каторжником. Своей жизнью я, кажется, этого не заслужил. Но при нашем античеловечном, антигуманном строе оказывается все возможно. Н-да-с, не будем об этом. Извините, коллеги. Я предлагаю тост за блестящее будущее нашей уважаемой, нашей несравненной Марины Николаевны. И разумеется, за ее доброе здоровье…

Это было сказано в новогоднюю ночь на новый пятьдесят третий год. Александр Леопольдович несмотря на ранний час был уже в больнице. Он выходил из палаты, где лежал недавно прооперированный молодой, двадцатипятилетний заключенный, поэт и диссидент. Операция была трудной – резекция левого легкого и длилась четыре часа. Ассистировала Марина.

Свою любимицу и верного помощника Александр Леопольдович встретил торжественно-радостной улыбкой.

– Слыхали новость. Марина Николаевна?

– Нет, Александр Леопольдович. Что-то сейчас кричал заключенный из строя: "Пахан копыта откинул", но я не понимаю, что это означает.

– Вот, вот. В переводе на русский язык это означает: умер отец народов, Сталин умер. Н-да-с, может быть с этой смертью завершится трагизм нашего времени, заключенный в его апокалиптическом характере, в расцвете иррациональных злых сил, в духовной болезни общества. А это – очень опасная болезнь, пострашнее всех туберкулезов и язв.

– Александр Леопольдович, а откуда они-то, заключенные, все знают? И раньше всех.

– В лагерях и тюрьмах всегда все знают раньше других. Им вести сорока на хвосте приносит. Особенно такие судьбоносные вести. Вы только подумайте, ведь завершилась великая сталинская эпоха. Этот дикий, необразованный недоучившийся семинарист сидел на российском троне тридцать лет. И совершил столько тягчайших преступлений, что для отбытия наказания за них понадобились бы сотни колымских лагерей и тысячи соловков. Н-да-с. А зэки они все знают. Так что не удивляйтесь, Марина Николаевна, если завтра или через месяц они первыми крикнут вам из строя весть об амнистии.

– Вы думаете, что она будет?

– Обязательно будет. Это вековая русская традиция: когда умирает монарх – оказывают милость униженным и оскорбленным. Но не всем. Мы с можем не волноваться и спокойно лечить наших пациентов, нам милости оказано не будет. А нашему поэту-диссиденту уже лучше, пошел на поправку. не температурит, анализы вполне приличные. Вы заглядывайте к нему почаще. Он, кажется, влюблен в вас. А для выздоравливающего улыбка любимого существа – лучшее лекарство.

– Я уже, Александр Леопольдович, годна только для евангельской любви.

– Ну, ну, еще полюбите, а то, что будете любимой – в этом у меня никогда е возникнет сомнений.

– Никогда. Кто любил – уж тот любить не может, кто сгорел – того не подожгешь. Так, кажется, у Сергея Есенина?

– Что-то вроде этого. Узнайте пожалуйста, привезены ли из Магадана медикаменты или в аптеке по-прежнему есть только бесалол, аспирин и рыбий жир? Чем бы мы лечили наших несчастных, если бы не наша фармакологическая лаборатория? Ведь мы с вами, Марина Николаевна, изготавливаем такие высокоэффективные препараты, каких, я уверен, даже нет в столичных тубдиспансерах и клиниках. Если бы добавить к этому еще и нормальное здоровое питание, то мы воскрешали бы больных. А об амнистии, Марина Николаевна, не мечтайте, для нас ее не будет. На свободу пойдут уголовники, а нас постараются подержать здесь подольше. Мы из другой обоймы. И удивительные люди в этой обойме: все самое светлое и честное, самое благородное, умное и интеллигентное, лучшие певцы и певицы, художники и музыканты, ученые и зодчие, поэты и писатели. Удивительный общественный строй, удивительная страна. Вы, Марина Николаевна, вглядитесь попристальнее в лица нашего начальства, начиная с рядового вохровца и до самого высокого владыки, на них смятение, растерянность, страх, рухнуло привычное, хорошо обжитое, прочное, незыблемое. А впереди – туман и неизвестность. Задумаешься, ха-ха-ха. Извините, что кощунствую. О мертвых – или хорошо, или ничего. Хорошего – сколько ни питайся отыскать – не найдешь. Поэтому – ничего. Ни звука. Молчание. Н-да-с. Траур – трауром, а больные – больными. Принимайте дежурство, а я иду на обход. И пожалуйста почаще заглядывайте к Бореньке. Это тоже входит в курс лечения…

Каторжная Колыма погрузилась в глубокий траур. Повсюду появились потреты в траурных рамах и флаги с траурными лентами. Стонали и рыдали нарывные траурные мелодии. Вспомнили Моцарта и Баха, Бетховена и Рахманинова, Глинку и Вивальди. И Марине показалось, что это оплакивают не Сталина, а Ольгу Белолик, съеденную колымскими волками и миллионы, десятки миллионов расстрелянных, и замученных по воле умершего тирана и палача всех времен и пародов.

Марине перевалило за тридцать и пошел десятый год ее мытарств по тюрьмам, этапам и лагерям. Попав в колымский лагерь Эльген, она побывала почти во всех его филиалах, была и в Сударе, и в Теплой Долине, в Мылге и на прииске Штурмовом. Летом кормила таежный гнус – комаров и мошек, паутов, оводов и слепней на драге, зимой валила лес на обжигающем и спирающем дыхание колымском морозе, со слезами на глазах и болью в сердце вспоминала ласковое солнце милой Украины и веселые, жартивливые, совсем не холодные январские и февральские метелицы. Правда, она могла бы с первых же дней облегчить свое существование, свою участь. От предложений пойти работать на пищеблок, в столовую, где тепло и сытно, либо на склады, банно-прачечный комбинат, либо иное теплое место не было отбоя, но она категорически отвергала эти "добрые" услуги, предпочитая им голод, холод и тяжелые общие работы. Она знала, что за легкую работу плата на Колыме была одна – торговать своей