Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

Крыса отвечала дружелюбным писком. Николай стал ежедневно оставлять ей от обеда ложку каши. Клал хлеб и кашу посредине камеры и ждал. Крыса появлялась точно в одно и то же время, молча съедала все и посидев еще несколько минут для приличия, исчезала.

"Кто-то мне рассказывал, – вспоминал Николай, – что в Японии крыса считается священным животным как корова в Индии, ее запрещено уничтожать. Крыса никогда не живет там, где нет какого-либо пропитания и селится только там, где есть пища. И этот отвратительный грызун вполне дружелюбен…"

Так шли дни и ночи. В особенно острые минуты душевной депрессии и полного отчаяния Николай вспоминал о Боге. Он истово крестился в угол камеры и не зная ни одной молитвы, шептал исступленно.

– Господи, помилуй и спаси меня, грешного.

Но это обращение к Богу получалось у него каким-то надуманным и фальшивым, он сам не чувствовал искренности в своем обращении. В такие минуты он сам себе казался нашкодившим сорвиголовой, завидевшим в руках отца ремень или плетку и скулящим как щенок: "Папочка, родненький, я больше не буду".

Через месяц ему дали читать обвинительное заключение, сочиненное лейтенантом Раймондом Вердиньшем. Он пробежал глазами через строчку этот фальшивый с первой фразы до последни пространный документ и подписал его. Через неделю был суд. Он сидел на той же скамье, на которой сидела Марина Калиновская, тот же генерал задавал ему заученно и строго вопросы, те же полковники по бокам так же мотали головами, тот же секретарь, изогнувшись вопросительным знаком, быстро строчил пером, исписывая лись за листом и так же ловко чесал другим концом авторучки за ухом. Только приговор был иным: приговорить к расстрелу с правом обжалования. Щелкнули наручники и приговоренный к смертной казни Радченко был помещен в одиночную камеру знаменитой тюрьмы в Лефортово.

Длительное ожидание смертной казни, пожалуй, самое ужасное наказание, какое мог придумать человек для другого человека. Человеческий мозг перестает мыслить. Смертник превращается в один сплошной нерв: он ежеминутно, ежесекундно вслушивается в пустоту, он весь в ожидании роковых мгновений. Вот послышались шаги за дверью, они приближаются, он весь напрягся, весь онемел, только слышно, как гулко стучится в грудную клетку сердце.

"За мной".

Дыхание его прерывается. Но шаги простучали мимо. Шаги удалились.

"Нет, за кем-то другим".

Облегченный вздох. И опять весь слух, весь ожидание. Особенно тревожно колотится и обмирает сердце, муравеет все тело в предрассветный час. На расстрел обычно уводят на рассвете.

Когда-то, где-то Николай вычитал, что в средневековье, кажется в Китае была придумана очень мучительная мертная казнь: приговоренного к смерти приводили в неподвижное состояние и с потолка на его череп каждую секунду капала крупная капля воды. Через длительное время она проламывала череп и убивала, долгое ожидание казни можно сравнить только с этим долгим и мучительным умиранием.

Иногда перед взором Николая то ли в обморочном сне, то ли наяву проплывал туманный расплывчатый образ Марины. Сердце его обмирало. Он проклинал себя за то, что погубил ее. Конечно, ее все равно бы взяли, шила в мешке не утаишь. Но пусть бы предал ее кто-то другой, а не он. Каким он был подлецом. И если бы сейчас каким-то чудом он оказался на воле – он начал бы жить по-иному. Он стал бы человеком. Но чудес не бывает.

Чаще и ярче возникал перед его взором образ веселой и привлекательной Лизы. И эту он, по-видимому погубил, отправив одну к матери с награбленным богатством, с этими проклятыми четырьмя чемоданами. Убили где-нибудь по дороге. Время было тревожное, повсюду орудовали банды, грабежи и убийства были повседневным явлением.

Через шесть месяцев ежеминутного ожидания смерти, когда Радченко стал седым как восьмидесятилетний старик, ему объявили, что он помилован, расстрел ему заменили двадцать пятью годами заключения с отбытием срока в лагерях строгого режима и приказали готовиться к этапу.

Радченко, дико обрадовавшись, что это еще не смерть, засмеялся.

– Голому собраться – только подпоясаться.

И впервые за шесть месяцев ожидания расстрела уснул крепким сном и проспал почти сутки.

И действительно, Радченко был голым. Пойдя по фальшивой жизненной дороге, он ободрал сам себя как липку. И не было на земле человека, который вспомнил бы его добрым словом. Только одна мать Ганна, вторично потеряв любимого сыночка, будет метаться на печи бессонными ночами, лить горючие слезы, будет часто выходить за калитку и смотреть слепнущими очами на дорогу, по которой сын ушел в последний раз в счастливый новогодний праздник и холодный ливень смыл его следы.

Глава

VIII

Рано отцвели в Бересклетовке в том году сады. И завязалась на плодовых деревьях завязь. И пошли в рост плоды, щедро обласканные солнечным светом и теплом. Рос и плод доброго дерева Кастусь Калиновский. Рос как молодой дубок на взлобочке у полевой стежки в широком поле, окруженный в летнюю пору зреющими хлебами, золотой стерней по осени и пушистыми белыми снегами в пору зимнюю. Открытый всем ветрам, полуденному зною, ливням и грозам, он жадно тянулся ввысь, к солнцу, пуская все глубже и глубже в землю разветвленные корни. Рос напористо и целеустремленно, все сильнее и сильнее пробуждалась в его детской душе жажда жизни, он и сам не заметил, когда и как перешел от влюбленного созерцания красоты окружающего его мира к трудовому участию в жизни и узнал вкус трудового пота. Пока Катерина долгий летний день гнула спину в поле, он еще совсем маленьким и травы козе и кроликам нажнет серпом на зеленой лужайке и грядку на огороде прополет, и воды наносит из криницы полную кадку, и у кроликов почистит, и прожорливых тутовых шелкопрядов насытит, принеся чуть свет из питомника полный лантух зеленых сочных листьев тутового дерева.

Восьмой год пошел Кастусю. Необыкновенным и любознательным рос парнишка. Не принимая участия в играх и шалостях сельской детворы, рос он одиноко, по-сиротски, рано узнав смысл этого горького слова. Пропадая по полдня в лесу, он пытливо всматривался в его жизнь, таинственную и загадочную. В шесть-семь лет он уже знал почти всех птиц богатого приднепровского бора, мог безошибочно отличить красношапочного вьюрка от канареечного, узнавал по голосам щегла и чижа, скворца, жаворонка, синицу, крапивника и зеленушку. Он знал все лесные цветы и травы, отличал зайцегуб от паслена, полынь питварную от солодки. Он не пропускал ни одной птицы, ни одной букашки и козявки, чтобы не рассмотреть, не изучить, не удивиться. А обнаружив дятла и особенно желну, он часами, затаив дыхание, наблюдал