Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

– Виноват. откуда мне знать такие детали, это только тебе известно.

Радченко понял, что с самого начала допустил грубации промах, с головой выдав себя, сообщив, что ему известны такие детали.

– Так да или нет? – остановив колючий взгляд на упавшем духом Николае, переспросил следователь. – Да или нет?

Радченко невольно бросил взгляд в угол на притихщих и вслушивающихся в их разговор атлетов, привычным движением одергивая рукава на рубахах. Этот жест окончательно вывел Николая из душевного равновесия.

– Да, был завербован, чужим голосом ответил Николай, стараясь унять дрожь в коленях.

– И тебя, снабдив нужными документами и проинструктировав, переправили в партизанский отряд в Мошногрье близ Черкасс?

– Да, в Мошногорский партизанский отряд.

– Где ты лез из шкуры, выслуживаясь, входя в доверие?

– Да, выслуживался, влезал в доверие.

– В чем это выражалось?

– Я напрашивался всегда на самые опасные задания и с блеском выполнял их.

– Конкретнее.

Я убил из засады на мошенской дороге немецкого генерал-лейтенанта, его адьютанта и трех человек охраны, захватил и принес в отряд много оружия и боеприпасов.

– И твои хозяева об этом, конечно, ничего не знали?

– Откуда им знать.

– Ведь если бы узнали – они повесили бы тебя.

– Наверное повесили бы. Они сожгли дотла большое село и расстреляли всех его жителей.

– За пять убитых тобою немцев ты заплатил жизнью тысяч мирных жителей?

– Да, так.

– И это не мучило тебя?

– Нет. Я тогда не придал этому значения.

– И все провернул ты один?

– Нет. Нас ходило на задание пять человек, но всех убил я, ребята не выстрелили ни разу.

– Да, выслуживался ты отчаянно. И командир полюбил тебя, считал шпиона своим боевым другом?

– Да, полюбил. И доверял мне во всем.

– Похвально. Какие же ты еще подвиги совершил в партизанском отряде?

– Во время боя за Черкассы уничтожил почти весь батальон гауптмана фон Вайса, открыв по траншеям огонь из станкового пулемета с фланга.

– И убил фон Вайса?

– Да.

– Он шел с поднятыми руками?

– Да.

– Это не по-русски. Впрочем, я забыл, ты же не русский. Мы немного отвлеклись. Находясь в партизанском отряде в лесах Мошногорья, ты регулярно передавал связному сведения о дислокации советских войск, их численности, их командовании, а также сведения об известных тебе партизанских соединениях, их численности, их дислокации, их командирах?

– Да, передавал.

– Через кого?

– Через связного. Вы же сказали.

– Так. Может быть выпьешь стакан пива?

– Выпью.

– Ребята, угостите шпиона пивом. Работы у вас, судя по всему, больше не будет. Жидким оказался майор СМЕРШа сверх всяких ожиданий.

– Ребята поднесли бокал пива и красного, словно отлитого из меди большого рака. Радченко с жадностью выпил пиво, от рака отказался, рука дрожали его расчленять.

"А, все равно пропадать, – уныло подумал Радченко, – покиву еще хоть до суда, и кости, и печенки-селезенки будут целы, а то изувечат эти гориллы как того, с седым ёжиком, которого волокли за ноги, генерал, судя по всему, у них у всех ёжики…"

И на все последующие, совершенно дикие, абсурдные вопросы, какие могут быть продиктованы только больной фантазией, прийти в голову только сумасшедшему, паранойику последней стадии, Радченко, не вникая даже в их смысл, покорно отвечал.

– Да, делал.

– Да, получал.

– Да, вел среди офицеров контрреволюционную пропаганду.

– Да, вербовал.

– Да, готовил заговор.

Под конец даже видавший виды следователь с санобработкой поразился.

– Ну и грехов у тебя, братец. Чувствуешь, что тут вышкой пахнет?

– Лучше вышка чем это, – Радченко указал глазами на столик у стены, – это страшнее.

– А ты, Радченко, мудрый мужик. Умница. Подашь прошение о помиловании, вышку могут заменить двадцатью пятью годами, повкалываешь где-нибудь в Воркуте или в Норильске, а там какая-нибудь амнистия подвернется – и на воле, зато все печенки и почки при тебе останутся целы и невредимы. Генерала видел?

– Видел. Волокли кого-то за ноги.

– Генерал. Кричал. Отрицал. Опровергал. Доказывал. Слюной брызгал. Кому что доказал? Дурак, хоть и генерал и корпусом командовал. Ведь все подпишет. Все признает. А ты хоть и майор, а оказался умнее. Давай подписывай тут, тут и тут. И иди досыпай, сны свои радужные досматривай.

И похлопал Радченко по плечу.

За окнами уже серел мутный зимний рассвет, небо на востоке чуть порозовело, когда следователь, так и не назвав своего имени, возбужденный, довольный удачно проведенной ночью вызвал надзирателя и отпустил Радченко досыпать. Надзиратель смотрел на Николая во все глаза, он был поражен тем, что ему вручают совершенно целого человека, даже фонарей под глазами нет и на лице ни одной парапинки, что случается крайне редко, и подозрительно спросил.

– Что не били? Кости не ломали?

– Не били, – сухо ответил Радченко.

– Дивно. Впервые такое вижу. Во всем признавался?

– Во всем.

– Ну и балда. Теперь упекут куда Макар телят не гоняет. Или хлопнут.

– А, все равно, – махнул рукой Радченко, – отсюда путь один – к стенке.

– Я там кипяток тебе поставил и горбушку, попей и поешь, сердешный. Теперь долго тебя не будут тревожить.

Вернувшись в камеру, Николай постоял посредине словно в столбняке, бухнул на койку, чуть не к подбородку притянул колени, обхватил руками голову и застонал:

"Идиот. Я подписал себе смертный приговор. А-а-а-а-а…"

И глубоко задумался.

"Да, да, я просто трус. Я всегда был жесток к людям. Теперь я понимаю, что, жестокость и трусость всегда живут в человеке рядом. Иначе, как же могло случиться, что я наговорил на себя такое, отчего волосы на голове встают дыбом? Только потому, что я трус и тряпка. Прав следователь: я жалкий, ничтожный трусишка, я могу ходить по лужам чужой крови и падаю в обморок при виде одной капли своей потому, что у меня душа палача…"

Надзиратель оказался прав. О Радченко словно забыли. Проходили день за днем, неделя за неделей, а его не беспокоили. И зачем беспокоить? Нужных им показаний от бывшего майора безопасности оли добились и теперь стряпают большое дело.

Николай обычно сутками лежал пластом на койке, заложив руки на затылок и устремив неподвижный взгляд в потолок. Это лениво текущее однообразие прерывалось лишь короткой беседой с большой длиннохвостой крысой. Прирученная по-видимому прежним обитателем камеры, она совершенно не боялась человека, выбегала из-под койки, где была нора на середину камеры, вытягивалась на полу, устремляла ни Николая блестящие круглые пуговки глаз и долго смотрела, словно недоумевала, что это он лежит неподвижно дни и ночи. Николай отщипывал от пайки корку, бросал ей. Она неспеша съедала хлеб и, пискнув, скрывалась под койкой. Иногда Николай заговаривал с ней.

– Не наелась? Мало? Больше, к