Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

и шума ветра и дождя. А потом ее закопают в землю как Олесика. Это открытие потрясло ее. И детство беззаботное и веселое оборвалось, покинуло ее. А потом быстро-быстро как июньская лунная ночь пролетели школьные годы. А потом война, несчастная роковая любовь и эта тридцать третья камера Бутырки.

Она пролежала всю ночь до самого подъема не сомкнув глаз и встала разбитая, с угарным туманом в голове и делала все механически, шла в туалет на оправку, пила кипяток, отвечала невпопад на вопросы Ольги.

– Штой-то ты, голубонька, дюке сумна и бледна, ай сон дурной приснился?

– Не спала я. Глаз не сомкнула.

– Що ж робила?

– Жизнь свою вспоминала.

– Навищо?

– Не знаю.

– Плюнь ты на все, сколько я буду тебе об этом говорить. Не горюй, не пропадем. Подумаешь, север, Колыма. И там люди живут. И мы проживем. Вроде как завербовались на крайний север, за длинными рублями поехали. Золото добывать, коммунизм строить. Ха-ха-ха…

– Хохотушка ты.

– А что плакать? Не дождутся ироды.

И погрозила двери кулаком.

В этот день сразу же после оправки и кипятка появившийся в дверях старший надзиратель, оглядев камеру, выкрикнул.

– Калиновская, на выход! В суд.

– Белолик, на выход, в суд.

– Живо!

– Вот, Мариночка, и дождались. Больше в эту камеру уже не попадем. Прощайся с подружками…

Глава

XIII

Военная коллегия Верховного Суда, куда черный ворон доставил четырех государственных преступниц-полтавщанок размещалась в старинном особняке по Никольской улице.

Марина с трудом узнала Софью Андреевну Шпак, с которой вместе приехала из Полтавы и с которой пела в вагоне "Тонкую рябину" и ела вкусные профессорские пирожки. Тогда это была яркая цветущая дама. За полгода проведенные в Бутырках она совершенно поседела. Ее богатые льняные волосы стали золистыми как ворох пепла, оставшийся после сгоревшей бумаги. Лицо ее, недавно красивое и румяное стало восковым, щеки ввалились, резко выступили скулы над глубокими височными провальями, голос охрип, под большими глазами свисли фиолетовые мешки.

– Софья Андреевна, душенька, я вас не узнала, – изумилась Марина, – вы на себя не похожи.

– Разговаривать запрещено, – оборвал се начальник конвоя, рыжеусый мордатый старшина, – следуйте в суд.

"У них, по-видимому, все поставлено на поток, – подумала Марина, пачками судят, преступление-то у всех одинаковое и следователь, наверное, был один – Сергей Рудольфович. Чего тут еще разбираться с каждым индивидуально, пошел всех чохом…"

Всех ввели в небольшую пустую комнатку с одним квадратным окном и скамьями вдоль стен. Солдаты сразу же закрутили самокрутки из газетной бумаги и задымили вонючей махоркой. Женщины расселись на скамье, понурили головы и стали ждать.

Первой вызвали горничную гостиницы из Кобеляк, смазливую глуповатую хохотушку Галину Стацюк. Она фыркнула, привычным движением поправила волосы, взглянув на свое отражение в оконном стекле и бойко как мышка в норку нырнула в раскрытую дверь. Два солдата с винтовками сопровождали ee, двое остались в комнате. Все настороженно притихли, но из-за стенки долетали до слуха только разрозненные глухие звуки: бум-б-м-бум. Через полчаса заплаканная и увядшая как растоптанный каблуком цветок Галина вышла и тяжело опустилась на скамью, шмыгая вздернутым носиком. От подступившей икоты она не могла говорить.

– Что, Галя, сколько дали? – шептали ей.

– Ды- вад- пять пьять строгих, – еле выговорила она и опять залилась слезами. Они сыпались из ее глаз как крупные жемчужины.

– Плакать запрещено! – прикрикнул на нее старшина. – Умела кататься, умей и саночки возить.

– Хиба я каталась? – не поняла она, – у нас и ковзанок не бу-ло-о-о.

После Галины Стацюк в суд никого не вызывали более двух часов.

– Обедают, – пояснил старшина.

– А мы когда будем обедать? – спросила Ольга Белолик.

– Ждите, пока рак свистнет, рассмеялся старшина, – для вас обед еще

не сварен, повар приболел.

Женщины развязали свои узелки, отщипнули по куску черного как земля хлеба и тоже начали жевать, искоса поглядывая на начальника. Сначала он смотрел на это равнодушно, но вдруг спохватился.

– Пожрете сейчас весь хлеб, а што потом жевать станете? Ишь обрадовались, уминают за обе щеки.

– Когда потом? – удивленно спросила Софья Андреевна.

– Когда, когда? А на этапе. Вам же паек на всю дорогу выдали до Владимирского централа. А вы теперь сожрете. Чем я вас буду дорогой кормить?

И дернул себя за рыжий ус: ведь этого им говорить не следовало, это – секрет. Но слово не воробей. Вырвалось как-то ненароком. Не дай бог начальство узнает.

– Помалкивайте у меня. Никому ни звука об этапе. Поняли? Это я вам по-дружески сказал, из моего глубокого уважения, так сказать, к женскому положению. Поняли? Молчок. Сразу после суда на вокзал. Там ждет вас карета с крытым верхом, в какой раньше только цари и князья ездили.

И сморщил в улыбке губы, довольный своим остроумием.

"Значит больше в камеру номер тридцать три не попадем, – подумала Марина, – потому и вызвали с вещами и пайку дали больше обычного, на всю дорогу до новой тюрьмы, какого-то централа. А я съела больше половины"

– Шпак! – выглянул в полуоткрытую дверь секретарь. – Пожалуйте.

Софью Андреевну держали долго, не менее двух часов. Из-за дверей доносился то громкий голос мужчины, строгий, требовательный, по-видимому голос председателя суда, то дрожащий, переходящий на рыдания голос Софьи Андреевны. Марина после долгого неподвижного сидения вся оцепенела, ноги отерпли, помуравели, после съеденного хлеба тянуло в сон. Сильно хотелось пить. Она оглядела комнату, воды нигде не было.

– Воды бы хоть что ли, – попросила она, умоляюще посмотрев на старшину, пить хочется.ко

– Это, пожалуй, можно. Попробую раздобыть.

И вернулся с аллюминиевым чайником с вдавленными боками и аллюминиевой кружкой. Все напились. В дверях показалась бледная, вспотевшая учительница немецкого языка.

– Ужас! – выдохнула она, опустилась на скамью и уронила на руки седую голову.

– Белолик!

Ольга по обыкновению хихикнув, скрылась за дверью. По небу бесконечной чередой плыли тяжелые пузатые тучи. Побрызгивал дождик. Сгущались ранние сентябрьские сумерки. Солдаты беспрерывно дымили махоркой. В комнате плавали облака табачного дыма. В горле у Марины першило, и она часто кашляла.

– Дымили бы хоть поменьше.

– Привыкайте, барышня, – огрызнулся солдат, – скоро и сама похлеще нас будете глушить махру. Там всему научитесь.

Ольга Белолик выскочила без хохота, злая, не похожая на себя.

– Тоже, Оленька, двадцать пять? – спросила Марина.

– А, нехай. Щоб их лихоманка усих трусила. Коросту им на языки пранцеватым. За кожного офицерика по року. Я б не дала за них и по тыждню. Булы таки плюгавеньки, яким ще сиську треба, а не… Нехай…

Договорить не успела. Раскрылась дверь.

– Калиновская.

Марина вошла за перегородку и села на отполированную задами скамью. Огляделась. В