Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

На этот раз он не расшаркивался, не лебезил, был сух и официален и уже не пожирал ее бесстыдно своими рачьими глазами. Пока она читала несколько страниц обвинения он стоял к ней спиной, делая вид, что рассматривает что-то в пустом тюремном дворе, и оглянулся только тогда, когда Марина, дочитав и расписавшись, зашуршала бумагой.

– Прочитали?

– Да.

– Со всеми аргументами и фактами согласны?

– Нет. Но пусть будет так, как вам продиктовала ваша совесть и ваша убогая фантазия.

– При вашем желании я могу переписать.

– Нет. Отчего же. Бумага денег стоит. И труд все же.

– Бумагу пожалели, а жизнь свою не жалко?

– Это моя жизнь. И я вправе распоряжаться ею по своему усмотрению.

– Так, так. Расписались?

– Да, расписалась.

– И вы ничего не хотите больше сказать мне? Ведь это наше последнее свидание. Больше мы не увидимся до суда.

– Нет. Абсолютно ничего.

– Ждите вызов в суд.

И нажав кнопку, строго бросил.

– Увести!

С этого дня прошло ровно три месяца. Но о Марине, казалось, забыли. Соседок одну за другой вызывали в суд и в камеру они уже не возвращались. При каждом скрежете ключа в замочной скважине Марина вздрагивала и напрягалась, сжималась пружиной: за мной. Но приходили и уходили другие, а она выносила по утрам парашу, ходила на оправку и прогулку, отстаивала поверку, с отвращением глотала вонючую баланду и ждала, ждала.

В камере по ночам стало холодно и сыро. И в эти промозглые ночи, когда ее прошибал озноб, Марина все чаще и чаще стала возвращаться к одной, давно ее мучившей мысли: какой смысл есть в ее дальнейшем существовании? Любовь ее убита, молодость ее погублена. Для чего же ей продолжать прозябать в этом подлом и несправедливом мире и переносить все эти лишения и страдания? Если бы она была на свободе – она знала бы как поступить. Слышала она, что где-то на Чернобаевщине в глухих лесах есть небольшой женский монастырь. Она ушла бы в него, похоронила бы себя навсегда в глухой монастырской келье, под черным монашеским саваном. Но перед глазами словно видение возникало светлое улыбающееся лицо сына с ясными голубыми глазами и льняными волосиками, лицо мужа, и все в ней восставало, сопротивлялось прежним мыслям, она ругала себя за трусость и предательство самого святого, что у нее осталось в жизни.

"Нет, нет, страдать и жить ради него, Кастусика. Сколько бы лет каторги ей ни дали, она все перенесет, все превозможет, все выдюжит, все муки, все унижения ради него, – думала она, – только ради него". И сон бежал от нее. И вся ее жизнь проходила у нее перед глазами.

И увидела она себя шестилетней девочкой в розовом батистовом платьице с алым бантиком в косичке в Светлое Христово Воскресение на всенощной в сельском храме. Она, разглядывая строгие лики святых на стенах и на потолке, жмется к красивому высокому отцу, стискивая ручонкой его большую и добрую руку. Черные усы отца, когда он улыбается ей вздрагивают, шевелятся. На белом лице умиление и радость. Слева от нее мать, молодая, нарядная, красивая. От величия и торжественности всего происходящего ей и радостно и легко и немного жутковато. Они пришли в храм с наступлением сумерек, лишь только раздались тихие удары церковного колокола. В церкви был еще полумрак. Перед плащаницею мигал тусклый огонек. С замирающим сердцем слушала она чтение "Деяний святых апостолов". Огонек перед плащаницею все разгорался, разгорался и разлил свое яркое сияние по всему храму и вокруг него. В церкви стало душно от множества горящих свечей, тесноты и растаявшего воска. По всему храму разлился и засиял золотистый блеск и медленно поплыл под своды купола. Никто и ничто, казалось, не спало в эту божественую ночь, все было преисполнено таинственного радостного ожидания. Но вот в глухой полночи среди глубокого безмолвия раздался торжественный удар колокола, возвещающий Воскресение. И медные звуки других колоколов потрясли воздух полночи. Священник и причт вышли из Царских врат и водрузивши на голову плащаницу, скрылись в алтаре. Раздаются первые звуки воскресного гимна: "Воскресение твое, Христе Спасе ангелы поют на небеси и нас на земли сподоби чистым сердцем тебе славити". Сердце у нее замирает от радости, восторга и торжественности минуты, стесняет дыхание. Но вот под громкие звуки молитвы все с крестом, хоругвями и иконами выходят следом за священнослужителями из храма и в величественной процессии обходят его. Воздух ть свек, ядрен. Полночное небо усыпано звездами. Земля замерла в безмолвии. Длятся мгновения первозданной, ничем ненарушаемой тишины. Даже ночной понизовый ветерок утих, припал к сонной земле. Распахиваются двери храма, и священник торжественно возглашает: "Христос Воскресe!" В ответ раздается радостное и многоголосое: "Воистину воскресе!" На лицах восторг, ликование и светлая радость. Люди обнимаются, целуются. Начинается утреня. Уже с зарей нарождающегося нового дня вышли они из храма бодрые, словно и не было бессонной ночи, с просветленной душой, с радостью сердечной, добром и нежностью ко всему живущему на земле. И до сего дня живут в сердце и памяти Марины та пасхальная ночь, то воскресное утро, утро Воскресения Христова. Пасха в том году была ранняя. На полях стояла еще талая вода, в тенистых местах лежали еще грязно-рыжими пятнами оплешины снега. Но земля дышала уже запахами весны, прели, прогретого назема, неповторимым духом вспаханной и вскопанной на огородах земли. На угоре за селом хопцы и девчата со смехом и веселым визгом весь день качались на качелях, заливались скрипки, голосисто пели гармонии, заглушаемые глухими ударами бубнов. Долгим, лучезарно-ярким и по-летнему теплым запомнился Марине тот первый и последний пасхальный день. На следующий год перковь закрыли, колокола с колокольни сбросили, иконы разграбили и пожгли. Нагло и бессовестно нахаркали в душу народа.

В окне начинает сереть. Залетают струи сырого холодного воздуха. Камера утробно вздыхает как вол, тянувший арбу с тяжелой поклакей, кашляет, чешется, бредит. Но Марина опять далеко. Вот она видит себя уже одиннадцатилетней девчушкой, склонившейся над гробиком своего братика Олеся, исхудалого, с восковым лицом и острым как птичий клюв носиком. Лежи словно большая кукла, наряженная в вышитую сорочку, со свечкой в костлявых пальцах. Свеча оплывает, воск капает Олесику на пальцы, но он не вздрагивает, не вытирает с пальчика горячий воск. Ей жалко братика и жутко. Впервые к ее детскому сознанию прикоснулась великая тайна смерти. И она впервые содрогнулась: ведь и она когда-то тоже будет лежать вот такой окаменевшей, бездыханной и не увидит на солнца, ни месяца, ни звезд, не услышит пения птиц