Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

– Мариночка, милая, не смогу я терпеть и не буду. Ты видишь, она всю камеру в страхе держит. Бомба, Сонька Пырни в Пузо, Верка Кобра, Катька Змейное Жало. Этим они подонки и берут. Да никакая она не бомба, а конопляный лантух набитый дерьмом. И все их бесстрашие показное, не от храбрости, а от страха. Все отпетые злодеи, как правило, люди трусливые. И не я буду, если не вытряхну из этого лантуха всем напоказ все ее дерьмо. Я в ресторане "Ворскла" и не таких блатных в чувство приводила, пока милиция приедет они у меня уже смирненькие, смирнехонькие. Только ты не бойся, никто нас пальцем не тронет. Бомба, Катька Змеиное Жало. Уморили. Блатари вшивые. Я эту дурь из вас выбью…

И стычка с Бомбой вскоре произошла. Недели через полторы в один из мрачных дней вызвали с вещами трех женщин. Одна раскладушка освободилась рядом с Мариной, и Ольга тут же ее заняла.

– Кто разрешил? – свирепо выпучив простоквашные глаза, набросилась на нее Бомба.

– Я разрешила, – посмеиваясь ответила Ольга.

– Кто здесь староста?

– Чихала я на старосту. Ты такая же зэка, как и я, только я недавно, а ты с пеленок.

Эти слова и Ольгины усмешки и похихикивания привели Бомбу в ярость. Лицо ее побагровело, губы задрожали, все ее толстое рыхлое тело судорожно заколыхалось.

– Шалава, ты не подчиняться?

– И не подумаю.

– Ты так?

– Только так.

И Бомба, размахнувшись, ударила Ольгу по лицу. Но в ответ получила такой удар, что отлетела к стене камеры и с трудом поднялась на четвереньки размазывая по лицу кровь.

– Девки! Бейте ее! За патлы ее, суку! К параше! Крестить!

– Крестить!

– Крестить!

Но подбегающие к Ольге Верки Кобры и Соньки Пырни в Пузо отлетали от нее как футбольные мячи.

– Бейте, девки, фраершу, – придя немного в чувство, кинулась на Ольгу Бомба, пытаясь ухватить ее за волосы, но получила опять такой удар под ложечку и в скулу, что рухнула на пол как мешок с солью. Разъяренные женщины окружали Ольгу плотным кольцом. А Бомба хрипела.

– Чего стоите, чавками куете? Чего слони распустили? Бейте!

– Попробуй сама. У нее кулаки-то боксерские. Она боксер.

– За патлы и головой об пол!

– Так она и подпустила к себе.

– Суки! Трусихи!

В форточку что-то кричал надзиратель. Началась свалка. Сила у Ольги была мужичья, после каждого ее удара нападающая летела на пол. Двери камеры распатнулись и ворвались надзиратели. Дубинки обрушились на правого и виноватого. Камера мгновенно притихла. Все стояли с опущенными вниз головами распатланные, окровавленные. Марина, никогда в жизни не видевшая ни такой тупой жестокости, на этих искаженных нечеловеческой злобой лиц, ни этих горящих ненавистью волчьих глаз, стояла онемев от страха. Ее била лихорадка, стучали зубы.

– Кто зачинщик драки? – грозно сверля наливалися кровью глазами притихших женщин рявкнул старший надзиратель.

– Она, Бомба, – смело выкрикнула Ольга. – Она.

– Староста?

– Она, она.

– Кто подтвердит?

Все угрюмо молчали.

– Кто подтвердит, я спрашиваю? Кто ударил первым?

Несколько голосов промямлили чуть слышно.

– Первой ударила она, Мария Федотовна. А потом била эта.

– Десять суток карцера!

Бомбу схватили, заломили руки и поволокля из камеры.

– Суки! Предатели! Талавы! – хрипела Бомба, пытаясь вырвать руку, чтобы погрозить кулаком.

– Все по местам! И – тише воды, ниже травы. Всех в карцере сгною. И вам покажу устраивать беспорядки, дряни!

Все молча растеклись по своим местам. Ольга легла на отвоеванную раскладушку, блаженно вытянув ноги и заложив под голову руки.

– Мариночка, ложись отдохни. Представление окончено. Занавес закрывается.

Прошло десять суток, и одиннадцать, и полмесяца, но Бомба больше в камере тридцать три не появилась.

Так началась для Марины ее жизнь в бутырской тюрьме. Народ в камере был разношерстный, но почти все сидели за уголовные преступления: воровки-рецидивистки, бандитки, спекулянтки, проститутки. Бомба, например, ждала суда за грабеж с двумя убийствами, так рассказали ее подружки, ставшие после драки шелковыми и заискивали перед Ольгой. Силу в преступном мире уважают. Катька, уступившая Марине раскладушку, сидела за спекуляцию: перепродала бутылку древесного спирта, которым отравились и умерли три солдата из госпиталя. Но она божится и крестится, что не знала, что спирт нечистый. Тот, у кого она его купила на три рубля дешевле, сидел тут же, в бутырках, и она не ждала себе сурового наказания. Много в камере было женщин отпетых, матерых уголовниц, сидящих уже по третьему, даже по седьмому разу. Одни за убийства, другие за участие в грабежах, третьи были наводчицами. Одна молодая девушка подозревалась в шпионаже.

А падшая женщина, женщина преступного мира, поправшая все нормы морали и нравственности – существо отвратительное и страшное, она по агрессивности и цинизму превосходит во много раз преступника-мужчину. В этом Марина убеждалась ежедневно.

День в камере был заполнен до предела. Свободного времени почти не было. Это особый метод воздействия на психику заключенных, разработанный теоретиками права для подавления в человеке его личности, его воли и самоуважения. Человек здесь превращался в бессловесного раба, в животное, в робота. Тюрьмы во все времена оставались тюрьмами. Человек, преступивший грани дозволенного изолировался от общества и подвергался наказанию. Его лишали свободы, воли. Но в наш сатанинскии и жестокий век человека лишают самого для него святого – возможности видеть небо, солнце, месяц, звезды. А лишение возможности видеть небо равносильно смерти.

Утро начиналось выносом из камеры гигантской параши, ежедневно сопровождаемое спорами и перебранкой, чья сегодня очередь выносить, доходящими до драк. "Халява, окстись, мы два дня назад выносили." "Вы?" "А Мы", "А этого не хочешь?" "Ах ты, лярва, бикса…" Руки тянулись к волосам, начинался визг, потасовка. Эти споры и дикие сцены обычно заканчивались тем, что вмешивался надзиратель, наводил дубинкой порядок и "барыню" опять тащили те, кто выносил вчера. Водрузив пустую парашу на место, становились опять в очереди и партиями шли на оправку в туалет, где как на вокзальном туалете было много писсуаров и всего шесть сидячих мест, а так как для женщин писсуары были непригодны, то опять стояли в очередях. На умывание времени почти не оставалось, уже подгоняли и торопили надзирательницы.

После оправки начиналась утренняя раздача пищи в жестяные банки, доставленная в больших ведрах, и чай и суп обычно поступали уже еле-еле теплыми. Пища выдавалась три раза в день. И все это время в камере стоял отвратительный дух вареной воблы и кислой капусты. Суп варили обычно из протухшей гнилой воблы и часто из потрохов и кишок. Раз Марине попалась в супе невычищенная кишка, набитая калом. Марина неделю