Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

В комнате Екатерины Павловны, ярко освещенной свечами, стояла нарядная елка, привезенная Вилли из Мошногорья. В передней большой комнате был накрыт праздничный стол. Во всех комнатах горели свечи. Екатерина Павловна по-праздничному нарядная и такая же красивая, и привлекательная как дочь и Марина получили из рук Вилли и Отто рождественские подарки. Отто достал из футляра свою скрипку и играл без устали божественное: ирмосы "Отверзу уста моя" П. Чеснокова, "Хвалите имя Господне" А. Гречанинова, с особой торжественностью исполнил песнопения литургии "Благо-лови, душе моя, Господи" Сергея Рахманинова, песнь первую канона ко Пресвятой Богородице. Екатерина Павловна и Марина, сев на диване рядом. тихо подпевали под возвышающие и просветляющие душу звука скрипки: "Многими содержимь напастьми, к тебе прибегаю, спасения иский: о, мати Слова и Дево, от тяжких и лютых меня спаси". Тихо, печально и светло спели восьмую песню канона молебного ко Пресвятой Богородице.

За песнопением заискрилось в бокалах шампанское, привезенное к Рождеству из Франции, из самой Шампани. От Марины исходило сияние. И только однажды острая печаль щипнула ее сердце: она подошла к окну и взглянула на чудесную и ясную ночь и увидела, что окна у соседки Ганны были черные. Доброе сердце девушки почувствовало, что происходило в эту торжественную ночь в сердце у Николая. Ей стало жалко его и немного совестно за свое безбрежное счастье. Но разве она виновата в том, что любит не его, а чужеземца Вилли, офицера вражеской армии, ведь сердце не слушается рассудка и ему не прикажешь, за любовь не судят и чужому счастью не завидуют, тем более, что оно может быть таким кратковременным, таким призрачным, ведь никто не знает, что принесет завтрашний день.

Ровно в полночь, в первые минуты великого праздника в хату ввалился часовой, широко улыбаясь, поздравил всех с праздником и повернулся к двери, собираясь уходить, но Вилли остановил его и поднес ему полный стакан водки. Солдат снял с руки рукавицу, вытер ею губы, взял благоговейно стакан, выпил его до дна, словно совершал великое таинство, вытер той же рукавицей губы и взяв из рук Вилли бутерброд с ветчиной, молча вывалился из хаты, большой, неуклюжий в одетом поверх шинели брезентовом дождевике.

Марина, проводив его взглядом, подумала: "Такой же человек, как ее отец, как сосед дядя Степан, как все окружавшие ее русские, белорусские, украинские дядьки, так же благоговенно вытирает губы прежде чем выпить согревающи душу и тело благодатный напиток, а вот мерзнут где-то под Москвой в окопах, кормят вшей, убивают миллионами друг друга. Зачем? Почему? Ради чего? Ради какой великой цели? Ради удовлетворения непомерных амбиций двух выживших из ума безумцев и тиранов Гитлера и Сталина? Ради чего они страдают и умирают, умирают не прожив на земле отпущенного им срока? Разве ради этого почти две тысячи лет назад родился сегодня Иисус Христос? Разве ради этого принял он мученическую смерть, чтобы спасти человечество от грехопадения, ненависти и злобы. Разве ради этого?"

Майор Отто Ленц, врожденный музыкант, а не убийца, снова взял скрипку, заиграл "Единородный сыне" Сергея Рахманинова и мысли Марины оборвались как зацепившаяся за голый куст паутинка осеннего тенетника. Вилли взял ее за руку и увел за елку, в тень.

– Мариночка, любишь меня?

– Люблю, милый.

– Сильно?

– Сильнее не бывает. А ты?

– И я.

– До конца наших дней?

– До последнего вздоха. До гробовой доски.

– И никогда, никогда не разлюбишь?

– Никогда, никогда.

– И я.

И губы их слились в долгом хмельном, хмельнее вина поцелуе.

– С Рождеством Христовым!

– И тебя, милый. Да воцарится мир на нашей земле!

Но до мира было далеко как до таинственно мерцающих в небе звезд. А небо над землей было по-праздничному светлым и звезды сияли на нем словно вымытые или начищенные тоже светло, торжественно и радостно. Из-за облачка выплыла луна и плеснула на землю волшебный завораживающий свет. Марина и Вилли, тесно прижавшись друг к другу, долго стояли у окна в ее светлице.

– Милый мой, покажи, где наша звезда?

– Вон наша звезда, чуть выше и чуть правее Девичьих Зорь. Видишь?

– Вижу. Она самая яркая.

– Да, она самая яркая.

– И она самая счатливая?

– Не знаю, милая Марина, может быть счастливая, а может быть самая несчастная. Посмотри на свечу, прежде чем погаснуть она вспыхивает ярким пламенем. Может быть так и наша звезда. Светит ярче всех перед тем, как сорваться и потухнуть, раствориться в необъятности вселенной.

Глава

XVII

Немилосердно лютым и суровым был последний месяц уходящего сорок первого года. Оглушенная и ослепленная чудовищными взрывами бомб, снарядов и мин, горящими исполинскими кострами городами и деревнями, потрясенная уничтожением девственных брянских и смоленских, вяземских и подмосковных лесов и всего живого в них, изуродованными лугами и полянами, перепаханными снарядами и изрытыми окопами, и траншеями хлебными нивами природа жестоко мстила человеку. Весь декабрь трещали лютые сибирские морозы, перемежаясь со свирепыми метелями и вьюгами, когда можно было в десяти метрах от жилья и тепла закружиться, затеряться в дьявольском вое и свисте и погибнуть. А под Москвой, где в двадцати семи километрах стояли фашистские армии горела день и ночь земля и небо, и снега окрашивались в алый цвет крови. Четвертого декабря войска Западного, Брянского и Калининского фронтов остановили наступление немецких войск группы армий "Центр" генерал-фельдмаршала Ф. Бока на рубеже Дмитрова, Яхромы, Истры, Кубинки, Наро-Фоминска, Серпухова, и Тулы и пятого декабря перешли в мощное контрнаступление, громя врага и освобождая город за городом, деревню за деревней, а в первых числах января развернули общее наступление и отбросили врага на сотни километров от столицы. Горели не только леса, пажити, хутора и деревни, горели подмосковные снега, плавилась как восковая свеча броня фашистских танков и доблестные воины фюрера рвали на себе волосы и сходили с ума, ища и не находя нигде спасения.

А в далеком от Тулы и Серпухова Хороле в последний день уходящего года было тихо как на хуторском погосте. Екатерина Павловна и Марина, уже одетая в венчальное платье, были в тревоге. Они поминутно подбегали к окнам, высматривали машину с Вилли и Отто, чтобы ехать в Богодуховку венчаться. По улице, вырываясь из-за хат и плетней, по-змеиному извиваясь и шурша текла позёмка. С низкого мутного неба время от времени сеялся мелкий снежок. Маленькое, подернутое мохнатым инейком солнце уже заметно