Слепая истинность. Невозможно простить - Кристина Юрьевна Юраш

Мои руки двигались сами, повинуясь инстинкту, который древнее любых клятв. Я схватил подол её платья. Ткань затрещала, сдаваясь под силой, которой не было места в человеческом мире. Я хотел чувствовать кожу, хотел снова почувствовать её вкус. Хотел её стон. Пусть ненавидит, пусть презирает… Но я хочу её больше жизни… И если бы мне сказали: «Жизнь или она. Я бы выбрал её!»

Я хотел убедиться, что она реальна. Что она здесь. Что она моя.

Я поднял её и уложил на стол.

Мысли в голове стали неотделимыми друг от друга. Я не знал, где начинаются мои мысли и заканчиваются мысли зверя.

Тяжёлое дерево глухо стукнуло, когда её спина коснулась поверхности. Глаза её были широко раскрыты, полные слёз, полные меня. Я видел в них своё отражение — искажённое, звериное, с золотыми всполохами в глазах.

Над ней нависало ненасытное чудовище.

Я был готов сорвать с неё всё. Оставить только кожу и дрожащий воздух. А потом убрать и воздух…

И в эту секунду, когда её платье уже было распахнуто, когда её грудь вздымалась в ритме моего собственного безумного сердца, я увидел её взгляд.

Не страх.

Пустоту.

Смирение жертвы, которая знает, что нож уже занесён. Но в то же время боль. Боль от того, что её тело снова отвечает. Против её воли. В этом подчинении моим правилам не было её желания или воли. Была магия, древняя, как этот мир.

И что-то внутри меня умерло.

Не дракон. Я.

Человек, который клялся искупить вину, а не стать последним кошмаром.

Контроль вернулся резко, как удар тока. Больно. Отрезвляюще.

Я замер, нависая над ней, дыша тяжело, словно после долгого бега. Мои руки дрожали над её телом. Ещё секунда, и я бы совершил то, что нельзя исправить. Я бы вошёл в неё и сломал окончательно.

Я отшатнулся.

Медальон жёг грудь, пульсируя в ритме зверя, который рвался завершить начатое. «Не останавливайся! Она твоя! Возьми!»

— Нет, — прохрипел я. Голос звучал чужим. Яростным.

Я понимал: обычных средств больше нет. Медальон не удержит. Я не удержу. Зверь уже почувствовал её вкус. Он чувствует её слабость, её смятение, и это сводит его с ума. Он видит её податливость. Для него это знак. Бери.

Единственный выход был там. На обратной стороне артефакта. Тайная руна, о которой предупреждали маги. Цена, которая слишком высока.

Я схватил медальон. Металл обжигал пальцы, словно расплавленная лава.

Я нащупал выступ. Тот самый, что отец запрещал трогать. Тот самый, что скрывался под слоем золота веками.

«Прости», — подумал я, глядя на неё. На её распахнутые глаза, в которых теперь мелькнуло недоумение.

Я надавил.

Щелчок был тихим, но внутри моей головы прогремел взрыв.

Глава 43. Дракон

Руна активировалась.

Не было вспышки света. Не было грохота.

Было ощущение, словно кто-то погасил солнце внутри меня.

Дракон взревел. Последний раз. Он почувствовал, что ему не дадут желаемое. Он почуял опасность. И рванул еще сильнее.

Звук был не снаружи, а внутри черепа, раздирая сознание на части. Он бился о стенки новой клетки, понимая, что это не клетка. Это гробница. Запечатанная со всех сторон. Без выхода. Без воздуха. Гробница для него.

И потом… тишина.

Абсолютная, мертвая тишина.

Голос в голове исчез. Жар, который грел меня всю жизнь, исчез. Осталась только ледяная пустота в грудной клетке. Словно кто-то вырезал кусок плоти вместе с сердцем.

Я стоял, сжимая в руке остывающий металл, и пытался вдохнуть. Воздух казался разреженным, ненасыщенным.

Я сделал это. Не ради себя. А ради нее. Ради того, чтобы не ломать ее. Она ведь не простит… Нет… И я сам себя не прощу.

И тут до меня дошло.

«Вот, значит, что сделал отец. Вот почему он так рано умер, хотя драконам суждена долгая жизнь…»

Он убил зверя внутри, чтобы защитить тех, кого любил. Чтобы не стать угрозой. Он передал мне медальон не как наследство силы. Он передал мне как гробницу для дракона.

Да, отец прожил долго. Но потом я стал замечать, что он стареет. Стремительно. Как обычный человек.

И теперь я знал разгадку этой загадки. Он запечатал дракона в гробницу.

Я медленно поднял голову. Мир вокруг казался чуть менее ярким. Контур её фигуры на столе расплывался, теряя четкость. Темнота подступала с краев зрения, словно черная вода.

Но мне было всё равно.

Я смотрел на неё. На живую. На целую.

Я сделал это не для себя. Я не искал облегчения. Я выбрал вечную тишину внутри, чтобы она могла жить в безопасности. Это самая большая жертва, которую я мог ей принести.

И тут я почувствовал удар. Магия, черная как ночь, ударила в меня в лицо.

Глава 44

Его губы были не просто горячими — они были обжигающими, словно расплавленный металл.

Поцелуй не спрашивал разрешения, он требовал, захватывал, подавлял.

Я чувствовала, как воздух выходит из легких, уступая место его запаху — озону, стали и тому древнему, звериному аромату, от которого у меня всегда кружилась голова.

Мое тело ответило ему раньше, чем разум успел выстроить защиту. Это было предательством. Чистым, низким предательством собственного тела.

Пока мой разум кричал от ужаса, требуя оттолкнуть его, мои бедра сами подались навстречу, желая его тяжести. Метка на запястье вспыхнула, пульсируя в ритме его сердца, которое колотилось где-то между нами, сдавливая грудную клетку.

Я чувствовала его власть.

Она была осязаемой, как физическое давление. Она давила на плечи, заставляла склонить голову, обнажая беззащитную шею.

В этом было что-то извращенно-сладкое, что-то, что заставляло стыд ползти по коже липкой волной. Я была живой игрушкой в руках хищника, и самое страшное было не в том, что он мог меня сломать. А в том, что мое тело хотело этого. Хотело быть сломленным им. И сейчас тело больше всего хотело, чтобы он снова выпустил когти.

«Нет», — пронеслось в голове, но голос потерялся в шуме крови.

Он поднял меня. Мир перевернулся, и твердая поверхность стола впилась в спину сквозь ткань платья. Холод дерева контрастировал с жаром его ладоней, которые скользили по моему телу, словно проверяя границы владений. Его глаза… В них не осталось ничего человеческого. Только золото, только вертикальные зрачки, пожирающие меня.

И в этот момент стыд достиг пика. Он был острее страха. Осознание собственной податливости, этого предательского жара внутри, когда разум должен был быть холодным как лед, ударило