Жестокий брак по-кавказски - Александра Салиева

Я заставила себя вдохнуть медленно. Чтоб не показать, что внутри всё сжимается. Фархат перестал жевать. Он замер и посмотрел на вошедших с осторожностью. Той самой, от которой у меня каждый раз щемило сердце. Дети не должны так смотреть на взрослых, особенно тех, у кого та же фамилия.

— Доброе утро, — поздоровалась я первой.

Ровно. Тихо. Как умеют те, кто пытается не спровоцировать бурю.

Халиса Сабитовна даже не кивнула.

Она прошла по комнате, как истинная хозяйка этого дома. И так же, как шесть лет назад, она шла не ко мне и не к столу. Она шла туда, где ей было удобно управлять пространством, держа незримую корону на голову. Остановилась неподалёку, наклонилась на секунду, показательно потянула носом воздух, принюхавшись. Потом выпрямилась, и её губы тронула тонкая, неприятная улыбка.

— Смотрю, готовить ты всё-таки научилась, — произнесла так, что звучало это чем угодно, но не комплиментом. — Хоть какая-то польза от тебя будет в этом доме, — добавила следом.

Мои пальцы на мгновение сжались на чашке крепче, но я не позволила себе больше ни одного лишнего движения. Зато Фархат напрягся ещё сильнее. Он коротко посмотрел на меня, как будто проверяя, всё ли в порядке, и я, не глядя на свекровь, мягко коснулась его руки под столом.

— Ешь, сынок, — сказала тихо. — Всё хорошо.

И, если честно, это было больше не для него, а для меня самой.

— На ужин хочу долму, — продолжила Халиса Сабитовна, да с таким видом, как будто мы уже обо всём договорились. — И не ту, что у вас там в пацхе делали. Нормальную. Как должно подобать этому дому.

Фазийя хмыкнула, прикрывая рот пальцами, будто едва сдерживала смех. Я же молча смотрела на мать Нияза. Внутри планомерно поднималось всё самое тёмное и тяжёлое, усталое. Как будто меня снова пытались поставить на колени и в этот раз не кулаком, а тоном, вместе с прозвучавшими указаниями, в которых ясно читалось: “Ты здесь никто. Ты здесь для обслуживания”.

Я вспомнила ночь. Подушку на полу. Одеяло, брошенное мужем так, будто это не забота, а наказание. И его голос: “Не испытывай моё терпение”.

Вспомнила и утро. Рисунок сына, где было: “Мама, я, папа”.

Если я сейчас промолчу, завтра мне скажут не только долму приготовить. Зная Караевых, потом укажут в том числе и на то, где стоять, когда молчать, когда смотреть в пол. А со временем возможно и Фархата тому же научат. Убедят, что так правильно: мама должна молчать и глотать.

Нет уж!

Я тихо поставила чашку на стол. И так же тихо, но чётко выдохнула:

— Нет.

Слово упало в комнату, как камешек в воду. Вроде маленькое, а круги пошли широкие. Фазийя моментально выпрямилась и прищурилась, перестав театрально улыбаться. Халиса Сабитовна медленно повернула голову ко мне, и в её глазах на секунду вспыхнуло удивление. Не то чтобы она не слышала, скорее не могла поверить, что именно услышала.

— Нет? — переспросила она, будто уточняла, не возьму ли я собственные слова назад. — Что значит “нет”?

Я даже с места не сдвинулась. Осталась сидеть, как сидела.

— Нияз велел сходить за покупками, — ответила ровно, найдясь с первым подвернувшимся предлогом, который позволит закончить этот разговор без лишних сцен и драмы. — Поэтому у меня нет времени. Не успею.

Фраза была простой, но в ней был посыл, который она поняла сразу: “Я вынужденно делаю то, что сказал Нияз. Но не то, что хотите вы”.

Лицо Халисы Сабитовны стало жёстким, как камень.

— То есть такая ты жена? — протянула она медленно, с отчётливым презрением. — За одно слово мужа уцепилась и теперь ни этого самого мужа, ни его мать не покормишь?

Фазийя прыснула:

— Смотри-ка… Как быстро вспомнила, что “жена”.

В груди вспыхнуло, как раскалённым углем приложило. Не гнев, что-то ближе к злому отчаянию. Они же специально давили туда, где знали, что больнее всего.

Жена.

Слово, которое на бумаге в самом деле делало меня женой, а в жизни никем. Слово, которое они использовали, когда им выгодно, и стирали, когда им удобно.

Но то всё про себя. Вслух:

— Выходит, не покормлю, — ответила я и сама удивилась, насколько ровным прозвучал собственный голос.

Фархат тихо втянул воздух. Я почувствовала это. Он слушал каждое слово. А Халиса Сабитовна поджала губы.

— Бесстыдница, — сказала она тихо, но так, чтобы чувствовалось не меньше злобы, чем в любом крике. — Какой была, такой и осталась.

Невольно усмехнулась. С горечью и разочарованием. Не из-за них, конечно же, из-за себя, что была столь наивна и позволила себе поверить, что смогу стать этой женщине если не дочерью, то всё равно кем-то близким. Но… увы. И раз уж всё так…

— До вас мне в любом случае далеко, — сказала, как есть.

Фазийя резко повернулась ко мне, будто я влепила ей пощёчину.

— Это что ещё значит? — прошипела, как действительно та же змея.

Я могла бы промолчать. Сгладить. Хотя бы в этом. Сделать вид, что ничего не сказала. Но внутри уже не было того старого страха, когда я была моложе. Был новый. Дикий. Материнский. И он важнее всего остального.

— То, что я больше не так наивна и не так доверчиво-глупа, — ответила я спокойно. — Я больше не позволю вам мне навредить. Как и молчать больше не стану, если вы всё-таки снова попытаетесь.

Халиса Сабитовна сузила глаза.

— Угрожаешь? — процедила сквозь зубы.

— Предупреждаю, — посмотрела на неё прямо, открыто, чтобы она видела, я больше не боюсь. — Держитесь как можно дальше от меня и моего сына.

Фархат рядом вдруг чуть подался ближе ко мне. Я не увидела, но почувствовала это движение. Это лишь придало смелости и твёрдости.

— Сына… — Фазийя скривилась, повторяя за мной. — Ах, вот оно как. Уже “моего сына”. Уже “не подходите”, — передразнила ядовито.

Я же продолжила смотреть на них обеих. Не отводить взгляд было тяжело, на секунду в голове вспыхивали картинки прошлого: двор, волосы, ножницы, смех и оскорбления. И, раз уж я вспомнила об этом…

— Мы все здесь знаем, — сказала продолжением собственной мысли, — на что способен Нияз, когда в нём кипит слепой гнев. И я не советую вам снова доводить его до этого состояния. Особенно, если вы не хотите, чтобы он узнал уже про ваши грешки.

В комнате стало тихо так резко, будто кто-то выключил звук. Халиса Сабитовна смотрела на меня долго. С презрением. С ненавистью. Но под этим я видела и настороженность. Вместе с