Жвачка 2 - Э. Мадес

Матвей не двигается, но стоит так, что хрен обойдешь, не соприкасаясь. А соприкасаться нельзя — иначе беда будет.

Изучает меня. Просто смотрит — сверху вниз, сканируя мое лицо, спускается по шее к ключицам, задерживается на покрасневшем запястье.

Его челюсть плотно сжата, скулы ходят ходуном.

— Миллер — идиот, — выдыхает с неприкрытой яростью в голосе. — Или еще не выкупил, что тебя нельзя оставить без присмотра…

Я пытаюсь найти голос. Кого-кого, а Аристова на три буквы послать могу. Достал. Жаль, горло пересохло.

Уверена, причина моего молчания именно в этом.

Хочется съязвить, напомнить, что он мне никто, но вместо этого прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять дрожь.

— Я пойду, — шепчу, делая шаг назад.

Идея спуститься в гардероб за пальто и бросить Шона, как он бросил меня, не кажется подлой. Отнюдь.

— Стоять.

Летит в затылок, прежде чем лапища Матвея перехватывает меня у самого локтя.

В этом жесте нет грубой силы, как в случае с тем пьяницей, но хватка такая же неотвратимая.

Горячие пальцы прошибают током сквозь ткань платья. Матвей притягивает меня к себе — подчиняюсь безвольно, почти инстинктивно.

Запах терпкого цитруса бьет в нос: слишком свежо, слишком знакомо.

Снова то же самое короткое замыкание. В этой ловушке хочется запереться добровольно.

Ведь, если честно, я никогда не хотела из неё выбираться.

Машинально кладу ладони на его грудь — там ритмы отбиваются не слабее моих.

Оба вздрагиваем, обжигаемся от этого контакта.

Матвей наклоняется к моему уху, обжигая дыханием.

— Где твой герой? Кому на этот раз лижет задницу? Какого черта оставил тебя без присмотра?

Его рука скользит за спину, оставляя ожог между лопатками.

По ощущениям, там всё в волдырях. До основания меня прожигает.

Шиплю… ощущая поглаживания вдоль позвоночника.

Грудь, не сдерживаемая нижним бельем, реагирует на ласку — соски болезненно упираются в ткань.

Эта скотина, конечно же, всё замечает. Улыбается шире некуда.

Замершие неприлично близко друг к другу. Тонем в тишине коридора. Гул ресторана за спиной окончательно глохнет.

Надо к лору сходить — второй раз за один день слух теряю.

— Очень смешно, Аристов, — пытаюсь съязвить, но голос падает до хрипа.

— Вообще-то нет, — понижает тембр, жадно разглядывая мои губы. — Просто наблюдение. Будь я на его месте, я бы тебя к себе пристегнул. Намертво.

Скептически приподнимаю бровь:

— Серьезно?

— Абсолютно.

— Что ж, не пристегнул, когда была возможность? — бурчу под нос, надеясь, что слова утонут в пространстве.

Опять кривая улыбка расчерчивает его лицо. Услышал, значит.

— Или хотя бы охрану приставил, — продолжает, игнорируя мою шпильку. — Ты же без надзора и пяти минут не вывозишь. Постоянно в неприятности влипаешь.

— В таком случае хорошо, что ты не на его месте. И я всё еще справляюсь без тебя и охраны.

Пальцы сильнее впиваются, царапая открытую кожу в вырезе платья. Глаза пугающе темнеют.

Пальцы на моей спине сжимаются сильнее. Ненавижу свое тело за то, что оно узнает его прикосновения быстрее, чем разум успевает возмутиться.

Я чувствую болезненное возбуждение.

Узкая полоска кожи чуть выше резинки чулок — увлажняется.

У меня ж «засуха» без мудака этого была.

— Странно, — почти шепчет. — А мне показалось, ты была в шаге от истерики.

— Я не просила тебя вмешиваться, так что убери руку с моей задницы и катись к Ингрид.

Матвей демонстративно выставляет перед собой руки, как бы показывая — услышал.

Да катись же!

Мятное дыхание с ноткой цитруса, перемешанное с чем-то теплым и терпким.

Сейчас он меня поцелует.

Ну давай, мать твою.

Я готова.

Прикрываю глаза, когда между нашими губами остается меньше сантиметра.

Дразнит, скотина.

Облизываю пересохшие губы, приподнимая веки. Он свои тоже облизывает, в глазах моих что-то ищет.

Но вместо поцелуя, на который я, между прочим, настроилась, лениво роняет:

— Забавно… да? Ты точно за другого замуж собралась.

Ну, мудак ведь форменный!

Дух от злости перехватывает.

Определиться не могу — ударить или поцеловать хочу больше.

Во мне эти чувства дурацкие спорят, не знаю, как унять.

— Мира?

Леденею.

Ситуация, мягко говоря, не очень. Хорошо хоть лапы с меня убрал.

Приподнявшись на цыпочки, аккуратно выглядываю из-за плеча Матвея.

Зеленеющий от ревности Шон стоит в начале прохода. Смотрит на нас. На то, как катастрофически мало места осталось между нами.

Даже на расстоянии видно, как углубляется складка между его бровями.

Ситуация не просто не очень.

Она из ряда вон.

15

Шон стоит как вкопанный. Поначалу кажется — не дышит; воздух между нами потрескивает от статического электричества. Взгляд Миллера мечется между мной, Аристовым и его лапами, которые совсем недавно оставляли ожоги на открытой коже.

Я никогда не видела Миллера таким. В его глазах — непривычная, колючая чернота, которая никак не вяжется с его образом идеального мужчины с белыми ушками.

Испуганно дергаюсь, вжимаясь в стену; Шон делает резкий, агрессивный выпад вперед, но тут же натыкается на невидимую стену.

Не думая ни секунды, Матвей меняет положение, перекрывая меня собой. Этот жест — чистый инстинкт, старый рефлекс, отточенный в нашем общем детстве.

Аристов всегда защищал от всего и всех с самого детства. Жаль, от самого себя не защищал. Потом унижал, грубил, обзывал обидно, но никогда не бросал в беде. И сейчас его поступок — все тот же голый рефлекс.

Но Шон об этом не догадывается, он знать не знает, сколько таких ситуаций, как сейчас, было в моей жизни.

Прав Аристов: «влипать» — я умею. Мерзкий холодок пробивает; остается только гадать, как это выглядит со стороны. Вроде бы мы не сделали ничего криминального, просто два старых знакомых что-то обсуждали и стояли близко. Но вот дальнейшее поведение Матвея балов нам не добавляет. Подобный акт защиты выглядит подозрительно.

Мой шаблон о «безопасном и ровном» Шоне начинает мелко крошиться. Мужчина, всегда бывший в моих глазах воплощением цивилизованности и контроля, сейчас, столкнувшись с ревностью и первобытной агрессией Аристова, отключил в себе способность к переговорам и мирным регуляциям конфликтов.

Шон не дурак, ведь должен понимать: Матвей — танк, сметет его одной левой, даже не меняя позы. Только вот кажется, не понимает.

Пугает меня не физическая разница и возможный конфликт. Силы не равны — это факт. Шон моложе, у него нет опыта в боях, но вместо того, чтобы взять себя в руки, он несется на амбразуру, совершенно не думая обо мне.

Все его действия сейчас — это не защита невесты, а попытка склеить задетое