Жвачка 2 - Э. Мадес

— Проблемы? — голос Шона звучит твердо, но я выдыхаю. Все же разум взял верх.

Матвей не двигается, стоит расслабленно, чуть склонив голову. Знаю эти движения, он сейчас кривит губы — на лице расцветает хищная усмешка. Я этого не вижу, мне доступны только его затылок и жесткая линия плеч, но знаю, знаю наверняка.

Это улыбка, от которой хочется сбежать на край света и одновременно коснуться губами. Проклинаю себя за это желание.

— Проблемы были бы, не проходи я мимо, — Матвей чуть опускает плечи, расслабляется. Шон не угроза ни ему, ни мне. — Твоя невеста плохо выбирает собеседников, за ней нужен глаз да глаз.

Какая же скотина! Ему-то терять нечего, это не над его жизнью завис многотонный пресс из лжи и обязательств.

— Следил бы ты за ней внимательнее, — продолжает Матвей, чеканя каждое слово. — Таких женщин не оставляют одних. Даже на минуту.

От дерзкого тона Шон дергается. В его кругах конфликты решаются холодным расчетом и словом, но сейчас его кулаки сжимаются так, что белеют костяшки.

В нем просыпается мужчина, готовый биться за свое.

Шон — дипломат, а Матвей — машина, которая никогда не брезговала силой. Против лома нет приема, и я выдыхаю только тогда, когда вижу: полную победу рассудка. Шон вовремя прикидывает шансы против действующего чемпиона.

— Мы сами разберемся, что нам делать.

Я совершенно не понимаю, как должна вести себя в сложившейся ситуации. По правильному, наверное, встать за спину жениха, а не пытаться стать единым целым со стеной.

Матвей хмыкает, бросает на меня последний уничижительный взгляд и роняет:

— Конечно. Меня ждет Ингрид, несмотря на то, что она менее склонна к подобным ситуациям. Я слишком надолго оставил свою женщину одну. Бывай, друг.

Сделав акцент на присвоении бывшей пассии моего, надеюсь, все еще действующего жениха, Аристов хлопает его по плечу, оставляя нас в оглушительной тишине.

Сжимаю кулаки, хочется догнать, наброситься на него и бить. Понимаю, что это глупо — камень Мо все равно не почувствует ничего.

Не-на-ви-жу.

На Шона сержусь не меньше. Он меня оставил одну и злиться не имеет права. Тот боров меня действительно напугал, а где в это время был Шон? Смеялся и потягивал винишко. Бесит. Кого из них ненавижу больше в данной ситуации — сказать сложно.

Ужин безнадежно испорчен, но вечер еще можно спасти. Вернувшись за стол, Шон просит принести счет, включив в него бутылку испанского вина. Пока ждем, напряжение не теряет градус; воздуха в зале будто не осталось.

Сидящий напротив меня Шон вроде бы совсем рядом — только руку протяни, — но он не здесь, мыслями точно. Его взгляд то и дело поднимается, выискивая в толпе Аристова. Напряжение Шона, его нервозность передается и мне, оседая на языке привкусом желчи.

Интересно, он сейчас так же сильно ревнует Ингрид, как я — Матвея? Имею ли я на это право? Нет. Но сердце не спрашивает разрешений, оно просто сбивается с ритма каждый раз, когда я заставляю себя поднять взгляд на второй этаж.

Там, у перил, Матвей зажимает весело смеющуюся блондинку с бокалом в руке. Она тянется к нему, целует в шею, а он поглаживает ее поясницу, рисуя круги, как те, что недавно вырисовывал на мне.

Шон тоже это видит, смотрит исподлобья — ревнует, что ли?

Ингрид к Матвею, или дело все же во мне?

Яростная вспышка слепит.

Не знаю, что в голове у Шона, но я отчетливо, до тошноты, ярко представляю этих двоих вместе: плоский живот Матвея с дорожкой темных волос, его сильные руки, до синяков впивающиеся в ее бедра, агрессивный ритм толчков. Я не хочу вспоминать, какого это — заниматься с ним сексом. У меня есть Шон, постель с которым меня вполне устраивает, но воспоминания лезут на поверхность.

Против воли вспоминаю, как хорошо в этих руках, как приятно плавится кожа под давлением пальцев, как весело после безумного секса шутить и подкалывать. Картинка настолько детальная, что во рту становится сухо, а низ живота скручивает тугим узлом.

— Пойдем отсюда, — бросает Шон, не глядя на меня.

Он помогает мне подняться, делая это слишком резко, почти грубо. У меня есть жених, отношения с которым, кажется, надломились. Я чувствую его обиду, и мне хочется его успокоить, приободрить, но, вспомнив, как он оставил меня «на минуточку», кричать охота о том, что он не имеет права на такое поведение.

Молчу, стараюсь ни на кого не смотреть. Вина к полу придавливает.

Если бы Шон не появился вовремя, я бы не оттолкнула Матвея.

Наверное.

Аристов — чертов провокатор. Бесит неимоверно. Он ведь всё знает, всё понимает и просто играет. Всю жизнь я бегала за ним побитой собачонкой, пока он выбирал не меня.

Пока спал с… да, с кем он только не спал! С той же Настей, пока я носила под сердцем его дочь.

Незнание не освобождает его от ответственности. Не знаю, где она сейчас, и знать не хочу, но ногу на отсечение — сегодня он трахнет Ингрид. Еще один укол в сердце.

Всё было так правильно, так спокойно — и вот он здесь, ломает мой мир просто потому, что может.

Сегодняшний вечер должен был стать особенным. Остаться на ночь вдвоем для нас — редкая роскошь, которую мы позволяем себе раз в месяц, если не реже.

В квартире Шона полно моих вещей, есть даже коробка с игрушками Эмми на случай, когда мы проводим время на его территории. Притираемся, так сказать. Но без ночевок.

До свадьбы Эмс спит исключительно дома — в своей комнате, со своими ритуалами. Я не хочу форсировать события, поэтому редкие ночевки пока только для нас.

Если честно, мои визиты к Шону сложно назвать «ночевкой». В половине шестого утра я уже вызываю такси. В семь Эмми начинает ворочаться и искать меня. Она должна найти маму рядом, уткнуться носом в грудь и проспать еще пару часов. Если нет — она плачет, и я себя ненавижу.

Быть мамой не всегда удобно. Но моя дочь — лучшее, что я создала в этой жизни. Моя самая большая любовь. А любовь ведь не обязана быть удобной, правда?

Заходя в лифт, я отчаянно пытаюсь отцепить от себя этот вечер. Просто выключить мозг, выкинуть ужасный ужин из головы — не выходит, напряжение зашкаливает.

Миллер пребывает в аналогичном состоянии — застывший за секунду