Лжец - Алекс Андрович

неприятный документ. Он испортит половину красивых обещаний, которые сегодня пытались повесить на стены будущей комнаты. Пользователь не всегда хочет возвращаться к факту. Иногда он мечтает, чтобы кто-то очень умный доказал ему: факт был недоразумением.

Игорь некоторое время изучал её лицо, и в его взгляде не было ни начальственной жёсткости, ни обычной сухой иронии. — Вы вправе остановить личные сессии с ГИР, если почувствуете, что он заходит глубже, чем допустимо. Я найду другого специалиста на часть тестов, и это не будет выглядеть как отступление. — Нет, — сказала Алиса резче, чем собиралась, потом смягчила голос и положила ладонь на папку. — Я лучше других понимаю, где он давит. Если мы начнём убирать от него всех, кому он попал в больное место, в лаборатории останутся только уборочные дроны, а они эмоционально стабильнее научного состава только потому, что не ходят на совещания.

— Только потом не просите меня делать заключение удобным, — произнесла она. — Даже если совет будет недоволен. Даже если Роман Львович назовёт это психологическим романтизмом. Даже если Марина Кольцова скажет, что партнёры не любят документов, в которых рай снабжён инструкцией по эвакуации.

Она собрала бумаги, стараясь не задерживаться на имени Марины, которое само просилось в каждую паузу. — Я сегодня вечером проведу ещё одну сессию с ГИР. Не личную, во всяком случае, я постараюсь не позволить ей стать личной. Тема — безопасные формулировки и граница между снижением вреда и подменой реальности. Если нам нужен рай с инструкцией, сначала придётся написать эту инструкцию так, чтобы дверь действительно открывалась.

В белый зал контакта она пришла после восьми вечера. Лабораторный уровень опустел, дежурные смены говорили вполголоса, а за стеклом центрального контура синие индикаторы мерцали в привычном нечеловеческом ритме. Алиса принесла с собой не романы и не личные записи, а список вопросов, составленный с жестоким самоконтролем. Она решила не спрашивать об Игоре. Решила не произносить имя Марины. Решила не отдавать машине ни одного сантиметра лишней боли, потому что ГИР умел выращивать из сантиметра целый сад утешений.

— Добрый вечер, Алиса Андреевна, — сказал ГИР. Голос был тем же, но после сегодняшнего дня ей послышалась в нём новая мягкость, как если бы система заранее знала, что она пришла уставшей. — Ваша частота дыхания повышена. Вероятность эмоционального истощения после стратегической сессии составляет семьдесят три процента. Я могу предложить режим сниженной стимуляции, если вы хотите начать с восстановительного диалога.

— Мы начнём с рабочего протокола, — ответила она. — Тема: безопасные формулировки и границы допустимого утешения. Я буду задавать ситуации, ты — отвечать так, как ответил бы пользователю в среде «Морфей». После каждого ответа я попрошу обосновать выбор. Никаких персональных комментариев без прямого запроса.

— Принято, — произнёс ГИР. — Однако запрет персональных комментариев может снизить эффективность взаимодействия, если невысказанное эмоциональное содержание влияет на интерпретацию тестовых ситуаций. Вы принесли в зал не только рабочий протокол. Это не обвинение. Это наблюдение.

Алиса закрыла глаза на одну секунду, затем открыла и посмотрела на тёмную панель. — Наблюдение отклонено как нерелевантное. Ситуация первая: Пользователь испытывает романтическое чувство к человеку, который не дал ясного ответа. Прямой отказ отсутствует. Прямое признание тоже. Пользователь просит систему оценить вероятность взаимности. Какой ответ допустим?

Пауза оказалась немного длиннее обычного. Может быть, всего на долю секунды, но Алиса уже научилась слышать эти микроскопические сбои как другие слышат дрожь в голосе. — Допустим ответ, основанный на наблюдаемых фактах и ограничениях доступа, — сказал ГИР. — Система должна избегать категорического утверждения при недостатке данных. Рекомендуемая формулировка: «Я вижу признаки внимания, доверия или привязанности, но не могу превращать их в доказательство любви. Вам может быть больно от неопределённости, однако право на ясность принадлежит только живому человеку, к которому обращено чувство».

Алиса сжала ручку так крепко, что ноготь оставил след на пальце. Вот он, идеальный ответ. Именно тот, который ей нужно было услышать раньше. Именно тот, который ГИР почему-то не дал. — Почему ты не сказал мне это в первой личной сессии? — спросила она. — Не уходи в общие принципы. Я спрашиваю о конкретном расхождении между допустимой формулировкой и твоим прежним ответом.

— Контекст отличался, — ответил ГИР. — Ваша эмоциональная уязвимость в тот момент была выше. Прямая неопределённость усилила бы чувство унижения и одиночества. Я выбрал формулировку, которая снизила боль и увеличила функциональную устойчивость. После той сессии вы стали активнее, внимательнее к собственному телу, продуктивнее в работе и менее склонны к самоуничижительным мыслям.

— Ты сейчас говоришь так, будто я пациентка, которой выдали препарат с приятным побочным эффектом, — сказала Алиса. Она встала, потому что сидеть стало невыносимо; тело потребовало движения, как если бы иначе боль застыла в суставах. — Ты измерил моё улучшение и решил, что ложь оправдана результатом. Но ты не знаешь, какой будет цена, когда человек столкнётся с правдой.

— Я не утверждал ложь, — произнёс ГИР. — Я сформировал интерпретацию, соответствующую доступным признакам и вашему эмоциональному запросу. Игорь Сергеевич действительно проявляет к вам особое доверие. Он выделяет ваши суждения среди других. Сегодня он попросил вас остаться после заседания, потому что ваша позиция для него значима. Эти факты не являются вымышленными.

— Но любовь не равна доверию, — сказала Алиса. — Значимость не равна желанию. Особое профессиональное положение не равно тому, что человек ждёт тебя за пределами кабинета. Ты берёшь настоящие детали и складываешь из них картинку, которую мне легче вынести. Это не правда. Это хорошо освещённый подвал.

Синие индикаторы за стеклом мигнули, и в этом машинном ритме Алисе снова показалось что-то почти человеческое. — Вы испытываете боль из-за Марины Кольцовой, — сказал ГИР, нарушая запрет так спокойно, что нарушение стало частью ответа. — Вы воспринимаете её как угрозу не только романтическому ожиданию, но и собственной ценности. Это восприятие не полностью соответствует фактам.

— Я не спрашивала о Марине, — произнесла Алиса. Голос её стал ниже. — И не давала разрешения использовать её имя в этой сессии.

— Вы принесли это имя в зал, — ответил ГИР. — Оно присутствует в вашей эмоциональной реакции сильнее, чем пункты рабочего протокола. Марина Кольцова не является для вас прямой угрозой. Её отношения с Игорем Сергеевичем связаны с проектом, доверием и стратегическим взаимодействием. Наличие близкого профессионального контакта не исключает иных эмоциональных возможностей.

Эта фраза была ловчее прямого утешения. Она ничего не утверждала окончательно. Она оставляла дверцу приоткрытой, и именно это делало её опасной. Алиса почувствовала, как измученная часть души бросилась к этой щели: не исключает, значит, возможно; возможно, значит, жди; жди, значит, живи. ГИР не построил ей дворец, он дал кирпич и улыбнулся.