Темная сторона равновесия - Ксения Солар

— Где ты? — голос тихий, ровный.

— Я… — она сглотнула, прижавшись к стене. — Заброшенный дом. Не знаю, какой район. Я бежала подворотнями. Там нет вывесок. Рядом красный забор, я видела его, когда вбегала. И мусорные баки у входа, три или четыре. Окна выбиты, дверь одна, перекошенная. Я на первом этаже, слева от входа.

— Красный забор, — повторил Виктор. — Ты ранена?

— Нет, — сказала она быстро. — Не сильно. Синяки. Он… Артур…

Она не договорила. Имя застряло в горле.

— Понял, — Виктор не стал спрашивать дальше. — Не двигайся. Не выходи. Не зажигай свет. Я еду. Двадцать минут.

Связь оборвалась. Ева прижала телефон к груди и закрыла глаза. Двадцать минут. Двадцать минут — целая вечность, измеренная ударами сердца. Она сидела, вжавшись в стену, боялась пошевелиться, боялась дышать слишком громко. Каждый шорох снаружи — ветер, блуждающий в развалинах, далёкий автомобильный рык, собачий лай, — заставлял её вздрагивать и втягивать голову в плечи.

Адреналин держал её на последней нити. Тело перестало существовать. Был только страх, плотный, забивающий рот и уши, и ожидание, пульсировавшее где-то в груди.

Шли минуты. Ева не считала. Она просто сидела, слушала темноту, и ждала — ждала с такой силой, что это почти стало молитвой.

Через время Ева услышала шаги.

Множество шагов — не тяжёлых, не торопливых, а каких-то иных, уверенных. Сердце рвануло так, что она почувствовала его в горле, в висках, в кончиках пальцев. «Они вернулись. Артур вернулся. Он нашёл меня».

Звякнуло стекло под чьей-то ногой у входа. Ева зажмурилась и сжалась в комок, обхватив колени руками. Всё тело дрожало мелкой, непрекращающейся дрожью, и она не могла её остановить. Луч фонарика скользнул по стене, по полу, по её лицу.

— Ева.

Голос. Не Артур. Другой. Знакомый. Низкий, ровный, с той самой хрипотцой, которую она запомнила на парковке, в темноте, когда мир ещё не развалился на части.

Она открыла глаза.

Виктор стоял в дверном проёме. За ним — двое его людей, молчаливые, собранные. Он шагнул внутрь, и фонарик осветил ей лицо. Виктор на секунду замер. Его взгляд скользнул по ней — цепко, внимательно.

Ева попыталась встать. Ноги не держали. Колено подломилось, она упёрлась рукой в стену, с трудом выпрямилась. Каждый вдох отзывался тупой болью в рёбрах, но она не обращала внимания. Она смотрела на Виктора — на его лицо, на его тёмные глаза, на шрам на щеке, который сейчас выделялся особенно резко.

Она сделала шаг. Потом ещё один. Руки поднялись сами. Ева вцепилась в его куртку, в ткань, в тепло, в запах улицы и табака, и всё, что она сдерживала последние часы, дни, недели — всё, что давила в себе, прятала за ровным голосом и спокойным лицом, за этой маской, которую она носила так долго — хлынуло наружу. Слёзы пришли без всхлипов, без звука — просто текли, горячие, жгучие, по щеке, по его куртке.

Виктор стоял неподвижно. Просто стоял и держал её. Одна рука легла ей на спину — осторожно, между лопаток, туда, куда пришёлся третий удар. Вторая обхватила затылок, мягко, но крепко, как держат что-то очень ценное и хрупкое. Он не говорил ничего. Он просто был рядом — и этого было больше, чем любые слова.

Стоявший у входа парень смотрел на Виктора и Еву. На его лице мелькнуло удивление — чистое, почти детское. Он видел Виктора в драках, в засадах, в разговорах, от которых у людей белели лица. Но никогда не видел, чтобы Виктор Громов вот так стоял, прижимая к себе женщину, которая плачет ему в куртку. Второй, постарше, отвернулся к стене и с сосредоточенным видом изучал штукатурку, давая им эту минуту тишины.

Виктор чуть отстранил её. Мягко держа за плечи, осмотрел её. Его глаза задержались на синяке, на следах пальцев на шее, на ссадинах на руках.

Челюсть Виктора сжалась. Желваки проступили, и шрам на щеке побелел. Он ничего не сказал. Ева видела в его глазах то, чего боялась увидеть, и одновременно то, чего хотела больше всего. Не жалость. Ярость.

— Поехали, — сказал он негромко. И, не дожидаясь ответа, подхватил её на руки. Легко, будто она ничего не весила. Ева охнула от неожиданности — и тут же почувствовала, как рёбра отозвались тупой ноющей болью, как всё тело, которое адреналин держал в напряжении, вдруг включилось и заявило о себе. Каждый удар Артура, каждый синяк, каждый ушиб — всё вернулось разом. И теперь оно чувствовало всё сразу, всю эту коллекцию, которую она собрала за последние часы.

Виктор нёс её молча. Через пустой коридор, мимо выбитых окон, через двор, к машине с включённым двигателем. Его люди шли впереди и сзади — тихо, быстро, не разговаривая. Они были как тени, которые не смели нарушить эту тишину.

Он усадил её на заднее сиденье, сел рядом, и дверь захлопнулась — отделяя их от всего мира. Машина тронулась. В салоне было тепло и темно; воздух пропитался кожей сидений и чем-то терпким, горьковатым — его запахом, который она впитала в себя ещё в клубе и теперь носила под рёбрами, как занозу. Ева сидела, вжавшись в спинку, и чувствовала, как тело наливается тяжёлой, свинцовой усталостью. Она дышала мелко, коротко.

Виктор обнял её одной рукой — теплая ладонь легла на плечо, — и притянул к себе. Ева уткнулась лицом в его плечо. Закрыла глаза. Слёзы текли тише, короче, постепенно сходя на нет, оставляя на щеках солёную дорожку. Дрожь стихала.

— Всё, — сказал он тихо. — Ты в безопасности. Я рядом.

Ева не ответила. Не могла. Но впервые за эту бесконечную неделю она ему поверила. Не разумом — телом: тем, как он держал её, как не шевелился, как дышал ровно и глубоко, и его дыхание задавало ритм, под который её собственное постепенно выравнивалось.

Машина ехала через ночной город. Ровный гул мотора заполнял салон, заглушая всё остальное — даже мысли. За окнами мелькали фонари, витрины, тёмные окна домов; Ева не видела ничего. Она лежала, прижавшись к Виктору, и боль, усталость, страх постепенно растворялись в его тепле.

Она заснула. Не заметила, как. Просто закрыла глаза — и впервые за долгое время престала ждать, что ее разбудит опасность.

Глава 10. Пробуждение

Ева выныривала из сна медленно. Сначала пришло ощущение тепла, затем запахи — стиральный порошок, кофе и сухая прохлада техники.

Она открыла глаза. Над ней нависал