Поворот: «Низины» начинаются со смерти - Ким Харрисон

она не воспользовалась им. Это был день, когда она обезумела. День, когда они обрели свободу. День, когда началась великая война. Война, которую эльфы проиграли, бежав в реальность и оставив победителей в топкой ядовитой гнили магической войны. Ему было уже всё равно.

Жгучая потребность что-то сделать переполнила его, и в резком движении Алгалиарепт вытащил из щели между подушкой и подлокотником кресла своё зеркало для вызова. Чёрное стекло с тонким серебряным узором отражало мир сквозь серебряные прожилки — смутно, словно в тенях иной реальности. Оно было необычайно красиво даже с крошечной трещиной. Изображение лишь чуть искажалось, голоса — едва размывались. Следовало бы заменить, но ресурсы были на исходе.

Неспокойно устроившись, он опустил обожжённую руку на начерченные линии. Вскрикнув от боли, убрал её и воспользовался левой. Связь была не так крепка, но хотя бы не звенела по нервам, словно фольга. Довольный, он протянул часть своего сознания наружу, отыскивая зеркальную сторону лей линии и зацепившись за неё.

— Далларакинт, — произнёс он.

Почти сразу сознание Алгалиарепта расширилось, когда другой демон признал его и они соединили разум. Дали был занят, его нетерпение хлынуло через Алгалиарепта, как ядовитый туман.

Галли, я занят. Может подождать до твоего слушания? — скользнула мысль демона, и его присутствие уже таяло.

Я не видел тебя шестьсот лет, Дали.

Неужели так долго? — отозвался Дали. Как тянется время, когда оно ничего не значит. Чего ты хочешь? И это не должны быть оговорки. У тебя нет денег.

Губа Алгалиарепта дёрнулась, он едва подавил раздражение, прежде чем тот уловил его.

У меня есть информация о семье Каламак.

Откуда? — отозвался Дали, и Алгалиарепт глубоко спрятал своё ожидание.

— Тебе интересно? — спросил он вслух, чувствуя, что Дали отодвинул дела в сторону и стал внимательнее. Каламаки были старым родом, пользующимся спросом.

Возможно, — в мыслях Дали прозвучал тяжёлый вздох. — Что у тебя есть?

Имя и фамилия, — подумал Алгалиарепт. Если продашь это для меня — получишь три процента.

А второе имя? — пожаловался Дали, мысли его стали рассеянными. Едва ли это стоит моего времени.

Бери или уходи, — отозвался Ал. — Три процента, и знание прилагается.

Теперь Дали заинтересовался. Идёт. Кто у тебя?

Алгалиарепт прижал руку сильнее к зеркалу, делая связь острее.

— Трентон Каламак. — Имя Фелиции Камбри он не выдал бы никогда. Она была слишком ценна — чёрное пятно эбеновой чистоты среди бриллиантов, фамильяр, достойный того, чтобы его выращивали. Каламаки же магией никогда не блистали. Их ценность заключалась лишь в желании их мучить, и Алгалиарепту это уже наскучило.

Дали замолчал, видимо перебирая в уме свои связи.

Я посмотрю, что можно сделать. Со вторым именем я мог бы выжать для тебя больше.

— Скажи ещё, — пробормотал Алгалиарепт, ослабляя хватку на зеркале.

Ты снова развлекаешься с призывателями? — внезапно спросил Дали.

— Возможно, — ответил тот с нарочитой лёгкостью. — Никому не нужен тёмный эльф?

Дали усмехнулся в их общем разуме. Это точно не Каламак.

Нет, — подумал Алгалиарепт. Но, возможно, у меня выйдет два по цене одного.

Я поспрашиваю, — протянул Дали, с шумом перебирая бумаги. Она хоть стоящая?

Алгалиарепту показалось любопытным, что тот сразу догадался: речь идёт о женщине.

Она чуть не сожгла мне руку, и всё равно я не прорвался.

Талант — хорошо. Но ярость держится дольше.

У неё есть и то, и другое, — с удовлетворением подумал Алгалиарепт, гордясь ею, хотя знал её всего десять минут.

Хорошо, — отозвался Дали, вдруг отвлекаясь. — Но если я найду покупателя, хочу его второе имя. Я знаю, что оно у тебя есть.

На лице Алгалиарепта расплылась улыбка.

Спасибо, Дали. Всегда приятно иметь с тобой дело… — Он дёрнулся, когда связь оборвалась с резкостью падающего ножа.

— Сука, — пробормотал он, отнимая руку.

Но улыбка вернулась, когда он убрал зеркало. Чай снова остыл, и он согрел его лёгкой мыслью. Она ещё позовёт. Попытка прорвать её круг вовсе не была отчаянной, какой показалась, — это была уловка, подбросившая ей ложную уверенность, будто она сильнее него. Сейчас она испугана. Но она эльфийка — и примет его неудачу за свою силу, а не как предупреждение остановиться. По крайней мере, ненадолго. Он мог дать ей то, чего она так жаждала, или хотя бы убедить, что мог. Возможно, она даже сумеет выжить и ускользнуть от него, как её бабушка. Но цена будет велика. И платить её придётся ей.

Глава 7

«Я зажал нос. Я закрыл глаза… Я сделал глоток».

Бодрая музыка вклинилась между обрывочным сном Даниэля и его сознанием, вытягивая его наружу. Голова болела, но ещё сильнее ныл желудок, грозясь взбунтоваться, стоило ему пошевелиться, и вязаный плед с него сполз на пол. «Love potion number nine», — тянул душевный мужской голос, и Даниэль застонал, садясь, опершись локтями о колени и закрыв голову рукой. Виски? О чём он только думал?

Щёлк — и музыка оборвалась. Звук, будто выстрел, прострелил Даниэлю череп, и он оглядел комнату, пытаясь вспомнить, видел ли её вчера. Ничего не казалось знакомым — разве что пара аборигенных безделушек на каминной полке над огромным очагом, где ещё тлели угли. За спиной тянулась целая стена книг — дорогие переплёты вперемешку с мягкими обложками в радостном хаосе, от которого у него сводило зубы. Широкие окна от пола до потолка выходили на плавные холмы; рассвет желтил их, а над землёй светилась тонкая полоска тумана.

Он лежал на диване с прямыми углами и жёсткой тканью. По краям журнального столика, утыкавшегося ему в голени, стояли два таких же неудобного вида кресла. На опрятном столе, поставленном под углом к окнам, чтобы ловить вид, светился глобус-лампа. Скорее лобби курортного отеля, чем жилой дом. Но людей он не видел, а большинство гостиниц косо смотрит, когда гости отсыпаются прямо в холле. И всё же ему нравились землистые приглушённые тона. Даже мягкий свет казался пятнистым, хотя за огромными окнами виднелись лишь ряды и ряды тонких саженцев-прутьев.

— Никогда больше, — простонал он и повернул голову, щурясь на квадрат более яркого света со стороны кухни. Похоже, её недавно переделали: одну стену оклеили яркими обоями с оранжево-чёрным узором, который неожиданно сочетался с исходным каменным полом-плитами и лакированными деревянными шкафами. Где я? — подумал он, поднимая с пола вязаный плед и пытаясь сложить.

Он застыл, когда силуэт Триск скользнул между ним и узким кухонным окном. Господи. Триск, — мелькнуло в голове. Один её вид, негромкий звон посуды на подносе — до болезненности домашнее, успокаивающее. Обрывки ночи нехотя вернулись: как неуклюже она помогала ему дойти до парковки, их почти односторонний разговор в её машине,