Кольцо купеческой дочери - Виктория Андреевна Соколова

— Здравствуй, — улыбнулся Ярослав, ласково проводя рукой по ее щеке.

— Здравствуй, — сказала она. Ярослав надел ей на палец кольцо, снова, как когда-то уже надевал в ее отчем доме.

— Потеряла? — спросил он весело, но в его глазах была такая темнота, что она с беспокойством сжала его руки в своих и поцеловала.

— Теперь ты уже не с нами, сестрица, а с людьми, — сказала ей Ульяна, которая второй подошла к ее ложу. — Мертвая вода исцелила твои члены, а живая вернула в мир людей.

— Благодари своего государя, царица, — шутливо сверкнула глазами Акулина. — Когда мы назвали ему путь к твоему спасению и показали твои бренные останки, он бросился за живой и мертвой водой как ястреб. А мы вытащили тебя из ямы, куда тебя закопали стрельцы, и принесли сюда. Все остальное он сам.

Софья знала, что пока недостаточно сильна, чтобы услышать даже то малое, чем Ярослав решит с ней поделиться из своих злоключений.

— А что Варвара? — спросила Софья с усталостью. На холод и ярость, которую она всегда в себе замечала, когда говорила о своей старой служанке, ее уже не хватало.

След всякой нежности как водой смыло с лица Ярослава, и он, задумчиво поглаживая плечо Софьи, ответил сурово:

— Ведьма в тюрьме.

Софья многое бы отдала, чтобы не продолжать этот разговор, но лучше разобраться с этой страшной раной как можно быстрее.

— Кто ее охраняет? — спросила она, и будто у них был один ум на двоих и любая ее мысль одновременно вспыхивала и в его голове. Он понял, и его тихая ярость причинила ей больше боли, чем Варварины стрельцы.

Русалки поплыли вперед и вызнали все, что могли о происходящем в Старгороде, но сведений было немного: крепость не пала, царя и царицу никто не видел, правили бояре и царица-мать.

Вдвоем Ярослав с Софьей, настоявшей, что она уже довольно отлежалась и перенесет дорогу, поехали во дворец на морском жеребце Беке. Животное не ластилось к Софье, но и не брыкалось, признавало ее присутствие, но не настаивало на дружбе.

Жители Старгорода не казались встревоженными из-за мрачных событий, происходивших в столице при свете дня и ночи, давно, вероятно, привыкшие и не к такому. На всадников, скрывших свои лица, никто не обращал внимания, и только некоторые прохожие успевали вспомнить, что на похожем жеребце выезжал недавно сам царь, но к этому времени коня уже и след простывал и им только и оставалось, что кричать вдогонку.

Они въехали через задний, почти что тайный вход, и Ярослав раскрыл свое присутствие, только когда они вошли в публичную часть дворца. Софья не сбрасывала длинного зеленого платка, стоя за спиной Ярослава, почти совсем незаметная. Там к ним очень быстро по знаку царя подбежали стрельцы, которым Ярослав в двух словах объяснил, что делать, и велел пригласить в тронный зал Никиту Перекладова, не пугая того заранее.

Тот ждать себя не заставил, и, едва царь устроился на троне, как начальник городской стражи зашел через противоположный вход и быстро поклонился, остановившись на допустимом расстоянии от трона.

— Мой государь, позвольте доложить о том, что происходило в ваше отсутствие.

— Докладывай, мой верный соратник.

— Пленница, которую вы поручили моим заботам, убита, кто-то проник в камеру и заколол ее ножом. Я прошу о милости.

Софья ахнула, услышав такую новость, и взор Перекладова обратился на нее, стоявшую позади трона. Тогда она откинула платок с лица, и он отпрянул, споткнулся о край ковра и упал на зад. Его глаза и рот одинаково округлились.

— Варвара! — воскликнул он охрипшим мгновенно голосом.

— Меня зовут Софья, — сказала она.

Тогда Перекладов посмотрел на царя и тут же отвел взгляд.

— На колени, — велел Ярослав. Это было исполнено. — Ты все еще просишь о милости? — спросил Ярослав с едва скрываемым презрением. Казалось, еще немного и потеряет остатки терпения.

— Нет, — ответил Перекладов смиренно. Ярослав посмотрел на Софью, и она начала допрос.

— Правда ли Варвара убита? — спросила она первым делом. — Или ты подстроил ее гибель, чтобы помочь ей сбежать?

— Да, она мертва, я знал, что из дворца мне ее не вывести…

— Это ты убил ее?

— Да.

— И ты ее брат?

— Да.

Они с царем переглянулись.

— Зачем ты убил ее? — продолжил Ярослав.

— Чтобы она под пытками не рассказала Вам, государь, что это я убил настоящую царицу и помогал ей во всех ее кознях.

— Зачем же ты это делал? Почему служил ее?

— Она сестра мне… Она обещала, что я стану главным человеком при дворе.

— Назови своих подручных.

Перекладов в отчаянии сложил руки.

— Государь, пожалуйста, я не могу… Позволь мне сохранить остаток гордости…

— Мы знаем тех, кто вместе с тобой напал на царицу. Были ли другие?

— Нет, не было! — живо крикнул Перекладов. — Нет, государь! Только те, — он перечислил их имена, — других нет.

Ни одна черточка на точеном лице Ярослава не дернулась, когда он произносил приговор:

— Ты покушался на царскую особу и участвовал в заговоре против своего государя. Такого твои преступления. Признаешь?

— Признаю.

Никита стоял на коленях, опустив глаза. Его руки дрожали.

— Завтра на рассвете тебя казнят, — сказал Ярослав бесстрастно.

Преступника увели. Другие стрельцы смотреть не могли на бывшего собрата, Софья понимала их. Она не знала, какого бы ей было еще раз встретиться лицом к лицу с Варварой и объясниться в открытую…

Казнь проводили почти тайно, только участвовавшие в ней знали о ней. Варвару похоронили под ее собственным именем рядом с ее родичем.

Подмены царицы никто не заметил. Агриппина Алексеевна хвалила невестку, говоря, что если она и дальше будет слушаться ее советов, то из нее выйдет толк. Бояре против царской воли голос больше не поднимали, а, заметив, что в некоторых случаях царица уступала им долю влияния на царя или даже принимала их сторону, решили, что все могло быть хуже. Сам Ярослав, усмиренный выпавшими на его долю испытаниями и изменами, сделался молчалив, бросил гулянья, охоту и с умилением глядел на одну лишь жену. Из прошлой буйной жизни он оставил только морского жеребца, который сильно помогал ему во всех походах. Гусляр Садко приезжал в Старгород на все праздники и приносили вести от русалок, которых тоже не забывал.

Царица Софья Дмитриевна добилась уважения и даже любви подданных, она часто казалась счастливой и никогда недовольной. Только самые близкие знали, как часто она останавливается у пруда во внутреннем дворе и с нежностью и тоской проводит по водной глади рукой.