В 45 я влюбилась опять - Ольга Тимофеева

И это не должно быть в духе спасательства. Не на этом должно все строится.

И я не подарок. И он, скорее всего, с косяками. Первая жена понятно где. А вторая-то чего сбежала?

Господи, сделай так, чтобы мне это все показалось только.

И да, надо уезжать срочно отсюда, пока не зашло все дальше, чем есть.

Все вываливают на улицу, оставляя нас с Полей в доме.

— В чем мне вам помогать? — спрашивает лениво.

Не хочет она ничего. Понятно и так.

— А что ты сама хочешь?

— Пока папа на улице, хотела бы сделать ногти, чтобы не комментировал ничего.

— Ты сама себе делаешь?

— Да. Там же не сложно. Мне час всего нужен.

— Ты же понимаешь, что он узнает все и поймет.

— Ну, поругает. А так я хотя бы чуть-чуть позанимаюсь тем, что мне нравится, потом он вообще не даст.

— Я тебя не держу. И я тебе фактически никто, чтобы ты меня слушала.

— А папа?

— Ты же сама сказала, что поругает и поругает. Ничего страшного. Подскажи мне только, пожалуйста, что приготовить? Что все любят?

— Все любят плов. Но мы делаем его только по выходным и летом, потому что это надо на мангале, а у папы нет времени.

— Ну, если бы твой папа распалил нам мангал, то я бы приготовила.

— А вы умеете?

— Умею.

Умею на плите, но думаю, там главное начать, а советчики быстро соберутся на помощь.

Поля бегом к окну и распахивает его.

— Пап, — зовет его раздетая. Заболеет же. — Растопишь мангал, Марья Андреевна приготовит плов?

— Мы же не планировали.

— А мы запланировали. Растопишь, пап?

— Ты тоже будешь помогать.

Мнется.

— Буду.

— Хорошо.

— Я тебя люблю.

Захлопывает окно.

Иван даже не представляет, как отгораживает от себя дочку своей этой принципиальностью.

— Полин, слушай, сегодня у папы твоего ночная смена, если я не ошибаюсь.

— Да.

— Давай сейчас ты мне поможешь, а потом весь вечер будешь заниматься ногтями и чем хочешь.

— Правда можно будет?

— Да.

— Нас обычно бабушка забирает к себе, если папа на работу в ночь.

— Ну сейчас же я с вами. Зачем нам к бабушке, правильно? И завтра выходной, можно подольше посидеть вечером.

— Спасибо, Марья Андреевна.

— Поль, ты режешь или чистишь?

— Можно я буду резать? — показывает свои ногти.

— Хорошо.

Я чищу морковку и передаю ей.

— Поль, ты вот любишь рисовать, да? Ну там макияж, маникюр, а ты не пробовала просто рисовать на бумаге?

— Пробовала. Это не то.

Режет морковку.

— А что не то?

— А вы к чему это, Марья Андреевна? Тоже хотите мне другое занятие найти?

— Нет, хочу понять просто.

— На бумаге это для кого? Нарисовал и сложил в стопочку на шкаф. А я хочу, чтобы это все видели. Чтобы люди радовались и улыбались.

— Ты думаешь, они смотрят на тебя и радуются, улыбаются? Открою тебе тайну жизни, но никто за тебя не радуется, кроме твоих самых близких людей.

— Так я это не для них делаю.

— А для кого?

— Ну то есть, не для тех, кто смотрит, а для тех, кого я крашу.

— А кого ты еще красишь?

— Подружек.

— И когда ты успеваешь? Уроки прогуливаете, что ли?

Молчит. Ляпнула лишнего. Я-то думала, откуда там прогулы.

— Только папе не говорите.

— Поль.…

Передаю ей одну морковку.

— Одна моя подружка бедно живет, у нее денег хорошо, если на обед и проезд хватает. Другая некрасивая. У третьей прыщики. А я умею это все скрыть и сделать красиво.

Красиво делать она и вправду умеет.

— Поль, а ты знаешь, почему твой папа против?

— Потому что это пустая трата времени и это не профессия, — закатывает глаза.

— Поль, — начинаю чистить лук, — а ты не думала, что не в этом дело?

Оборачивается на меня.

— Он сам так говорит.

— Это, Поля, вершина айсберга, прям вершина-вершина. Многого он тебе не говорит. Боится, что не поймешь или наоборот боится подкинуть идей. Ну, и еще думает, что ты сама все понимаешь.

А она похоже не понимает. Мелкая она еще.

— А что еще?

— Иван Андреевич — мужчина. Он видит все со своей стороны. И конечно у него большой опыт. Хорошо, если ты встретишь мужчину, который будет тебя любить больше, чем отец.

— Иногда мне кажется, что он больше любит Виолетту.

— Неправда. Он любит вас всех одинаково. Просто в какой-то момент кому-то может больше это показывать.

Отдаю ей лук.

Сама замачиваю рис.

— Поль, отцу не жалко, чтобы ты этим занималась. Просто, откуда у тебя это хобби?

— Все девочки любят краситься.

Да, но я хочу подвести ее к другому.

— Да. Но у него в жизни был другой пример. И ты знаешь о чем я. Одна женщина сделала это своим смыслом жизни. Семью разрушила, от ребенка отвернулась.

— Вы о моей маме?

— Да.

— Вы думаете дело в косметике? Думаете, если бы она не красилась, то была бы другой?

— Я не знаю, Поль. Но твой отец видит в этом четкие причинно-следственные связи. Она делала так, получила такой результат. И он боится, что если ты будешь делать так, то получишь такой же результат.

Она молчит. Думает. Режет лук. Трет слезы.

— Он мне никогда этого не говорил. Вообще ее никогда не упоминал. Чтобы там сказать, что я буду, как мать. Нет такого.

— Это так, Поль.

— Он боится, что я буду, как она?

— Да.

— Да я вообще никуда не хожу. Я дома все время, я учусь. Мелких этих забираю постоянно. Уроки у них проверяю. Я же понимаю, что старшая и что все равно что-то надо делать мне. Потому что мамы нет. Ни у кого ее нет, — сжимает губы и раздувает крылья носа. — Я все делаю, чтобы ему было легче, а взамен прошу только заниматься тем, что мне нравится. Я же даже не для себя это делаю. Мне нравится это делать для других, понимаете, Марья Андреевна? — вытирает рукавом слезы. — Если бы он разрешил мне учиться, я бы себя могла и не красить. Мне нравится это делать для других. Врачи же не для того учатся, чтобы себя только лечить. Или там парикмахеры, чтобы только себе прически делать. Они для людей это делают. А на мне клеймо, что я буду как она?

— Ну, тише, девочка моя, — обнимаю ее. — Полюшка, — глажу ее по спине, — тебе надо с ним поговорить вот так. Откровенно. Рассказать, что ты думаешь. Как мне.

— Вы меня понимаете, а он глухой. Он не услышит. Он упрямый.

— Не говори так