В 45 я влюбилась опять - Ольга Тимофеева

про папу, он у тебя очень хороший. И любит тебя. Просто найди слова, чтобы услышал. Докажи ему, что ты не такая как она. Что для тебя в этом глубокий смысл, что ты это не для себя делаешь, а для других. Пусть пока они только подружки.

Шмыгает носом и отстраняется.

— Я в пятнадцать хотела быть учительницей. У меня дома стоял такой темный лакированный шкаф, и я его весь исписала мелом. Вместо доски у меня был. Представляешь, в школе крала мел, а дома как учительница учила свои игрушки. Объясняла им все. Да, это тяжелая профессия, но я себя в другой не представляю. Поэтому я за то, чтобы развивать то, что нравится.

— Если честно, я хочу куда-нибудь поступить и от них уехать.

— Поль.…

— Я не хочу быть им, — кивает на улицу, — мамой. У них своя мама. У меня своя. Да, мы сестры. Но я не обязана им заменять ее. Я хочу с подружками после школы погулять, а не собирать всех и вести домой.

— Ты большая умничка, — глажу ее по голове, — и без тебя как папа справляться будет?

— Не знаю. Он меня все равно не отпустит.

— Давай сейчас вытрем слезы, хорошо? Чтобы мужчины наши не поняли ничего, — протираю ей кухонным полотенцем глаза. — Не надо им видеть. Это наше секретное оружие, но в другом деле. Я могу тебе помочь, если хочешь. Я могу тебе посоветовать, но тут, Поля, только ты справишься. Это ваши отношения с отцом. Я могу направить, но за вас все сделать не могу, хотя и хотела бы.

— А что делать?

— Во-первых, надо набраться терпения.

— И что, он разрешит?

— Разрешит. Куда он денется.

— Что надо делать? — вытирает решительно нос.

— Запомни сразу чего делать не надо. Манипулировать и обманывать. Искренность — вот твое женское оружие.

— А можно я еще не буду больше мамой для мелких?

— Пока я тут живу, я возьму на себя эту функцию, но ты же понимаешь, я уеду, когда найду, где мне жить. Полин, а где мама Виолетты и Милы? Можешь рассказать? Чтобы я понимала, что тут у вас, и не испортила ничего.

Глава 25

— А вы не знаете, Марья Андреевна?

— Нет.

Тоже ушла, что ли, и бросила? Где он таких женщин-то находит?

— А она…. умерла.

Бам.

Я только рот открываю, а от неожиданности сказать ничего не могу.

— Вилку когда рожала.

— При родах умерла?

— Да, рожала ее и умерла. Я точно не знаю из-за чего, но Алена была хорошая, добрая.

— Она болела чем-то?

— Я не помню, мне не говорили. Да я и не расспрашивала.

— Алена это их мама?

— Да.

— Папа переживал?

— Очень. Я его за все время плачущим вообще видела один раз только, когда ее хоронили. Мне не говорил, но бабушке часто, что это он виноват. Он хотел сына. Они решили еще одного ребенка завести. А родилась… девочка и Алена умерла.

— Виолетта, получается, маму и не знала?

— Да. Милка тоже плохо помнит. Ей тогда три было. Она и не поняла толком ничего.

— Скоро у Виолетты день рождения?

— Да. И Новый год. Папа вообще не любит эти даты. Вроде день рождения, а еще годовщина по Алене.

Понятно теперь, про что он не договорил вчера вечером.

На улице детский визг. И мы не сговариваясь разворачиваемся туда с Полиной.

Иван с Милой и Виолеттой с одной стороны снежной баррикады, обстреливают Костю и Мишку.

Так по-домашнему, весело. Надел на них какие-то жилетки теплые, мчсовские. Большие по размеру, и в них мальчишки как маленькие мужчины.

Виктора же было не выгнать с детьми погулять.

Не мужское это дело.

Мужское было ходить на работу, а потом отдыхать.

А у Ивана само собой все как-то получается. И удивительно, что его они слушают все. Он не страшный и не ругается, чтобы бояться его, он для них, получается, авторитет.

Пример, на который можно было бы равняться.

А сейчас весь этот отряд как подростки обстреливают друг друга. Смеются. Время лечит, но не стирает память.

А у меня горло дерет от этой истории. Хорошо, что спросила и не сказала ничего лишнего.

— Хочешь к ним, поиграть? — киваю Полине.

— Нет, — кривится. — Я что, ребенок?

— Папа твой-то не ребенок, а вон скачет как.

Смотрит на него и усмехается.

— Он не всегда такой. Больше в работе, дела постоянно у него. Но если удается расслабиться, то да, он тогда и поиграть может и подурачиться.

Иван поднимает руки вверх, объявляет перерыв, сам идет к другой стороне дома, откуда идет дым. И там уже рассматриваю мангал.

Взглядом приклеиваюсь, как он наклоняется. Без усилий берет дровину. И, замахнувшись топором, раскалывает ее на две части с первого удара.

Сглатываю.

Есть в нем что-то диковатое и нахальное, хотя с виду приличный человек.

Так. Стоп, Маш. Хватит поцелуя утреннего, от него еще не отошла.

К Ивану подходит Мишка, спрашивает что-то.

А Иван спокойно дает ему топор и показывает как надо рубить.

Нет. Нет. Нет. Куда ему!

Надо остановить это.

— Поль, я отнесу продукты туда.

Беру нарезанные овощи и мясо.

У меня из обуви только сапоги на каблуке, единственное, что уцелело. Рядом зато стоят угги мужские. Быстро ныряю в них.

Пальцами естественно даже не достаю до носков. Но все лучше, чем на каблуках.

Накидываю еще одну из его жилеток и тоже утопаю в ней.

На улице морозно, солнечно.

Щурюсь и следом чихаю.

— Будьте здоровы! — как сговорившись, кричат дети.

— Мам! — зовет Мишка, — смотри, я дрова рублю.

— Миш, аккуратно!

Иду к ним. Костя, отвернувшись, чистит снег возле ворот.

— Иван Андреевич, ему рано еще топор держать.

Не хочу выглядеть истеричкой и училкой, но это слишком.

— Я в его возрасте уже повозки дров рубил. Ничего не рано.

Ставлю на стол рядом с мангалом мясо и овощи.

— Это опасно.

— Если соблюдать технику безопасности, то не опасно. Все под контролем, Маш.

Он, конечно, не допустит… Но мне все равно страшно и воображение рисует отрезанные пальцы и конечности.

— Давайте, он мне лучше поможет готовить.

— Мам, ну я хочу. Ну еще одну, ну пожалуйста. Смотри, какой я сильный.

Переглядываемся с Иваном.

— Крепко держи и направляй топор прямо посередине, — поправляет его тот.

Когда топор опускается вниз, я замираю и задерживаю дыхание.

— Никто пальцы под топор не сует, Маш.

Я сжимаю зубы и прикусываю кончик языка. Понимаю, что не должно ничего произойти, но все равно боюсь. Последствия будут похуже,