За гранью дружбы - Сэлли Собер

— Матвей... — Ёрзает на мне.

— Русь, сейчас полотенце сползёт, сиди ровно. — Закрепляю на себе, обняв за талию.

— Раз уж я теперь твоя девушка, могу ли я получить свой заслуженный....

— Не можешь. — Улыбаюсь как дурак, понимая, что она наконец-то моя. Пусть пока и не осознаёт, что окончательно и бесповоротно. — Ты меня расстроила. Ты сказала, что хочешь детей, но не от меня. А я хочу детей именно от тебя, Руся.

— А ты... В меня...

— Прости. Я не думал об этом. Мне было слишком хорошо. — Делаю первый шаг. Смысл спорить, когда можно помириться?

А я была слишком зла. Вот и сказала не подумав. Я так не считаю. Ну, в смысле, нет человека, от которого я хочу детей. Просто сейчас ещё рано. Прости. — Обнимает меня за шею и целует в подбородок.

— Ты родишь мне троих. — Улыбаюсь, целуя пухлые губы. — Или даже пятерых...

— Ничего не треснет? — Фыркает. — Может, целую футбольную команду? Ну а что уже. Раз решили.

Я смеюсь. Мне действительно весело. Я чувствую себя счастливым. В этот день. В этот миг.

Глава 23. Любить тебя

Руслана.

С такой счастливой улыбкой, как сегодня, я не просыпалась никогда. Руки Мэта тесно обнимают меня за талию, моя голова покоится на его плече, а ноздри улавливают свежесть геля для душа. У нас вчера ничего не было, и от этого почему-то только больше эмоций. Он хочет моей любви гораздо больше, чем моего тела. Но могу ли я её дать?

Осторожно приподнимаю голову, чтобы не разбудить его, и разглядываю его лицо. Во сне Матвей выглядит таким беззащитным — никаких масок, никакой самоуверенности, только спокойствие и умиротворение.

"Может, я слишком долго боялась?" — проносится в голове. Боялась довериться, боялась ошибиться, боялась, что дружба превратится в нечто хрупкое и болезненное. Но, глядя на Матвея сейчас, я понимаю: он не сломает то, что между нами есть. Он будет беречь это — так же, как берег и бережёт меня.

Мне просто нужно довериться. Открыться своим настоящим эмоциям. Почувствовать в полную силу.

Матвей приоткрывает глаза, ловит мой взгляд и улыбается — сонно, тепло, по-настоящему.

— Ты чего не спишь? — шепчет, слегка потягиваясь.

— Думаю, — отвечаю честно. — О нас. О том, как долго я отталкивала то, что на самом деле хочу.

Он садится, опирается на изголовье кровати, приглашает меня устроиться рядом. Я колеблюсь всего секунду, потом подползаю и сажусь рядом, подтянув колени к груди.

— Я всегда хотела, чтобы меня любили. Хотела, чтобы кто-то не чаял во мне души. Рвал за меня и метал. И когда появился ты, я, вероятно, влюбилась.

— Я могу считать это официальным признанием? — Ухмыляется, гад.

— Царёв!

— Всё-всё. — Поднимает руки в знак капитуляции. — Молчу.

— Просто знаешь, мне тяжело это признать. У нас всё так было хорошо, что я считала это нормальным. Такой формат дружбы. Но мне всегда хотелось, чтобы всё твоё внимание, весь ты доставался только мне. Каждый день. Я ревновала тебя даже к Саше. Мне было важно, чтобы я у тебя была на первом месте.

— Ты всегда была и будешь на первом месте. — Берёт меня за руку, целует костяшки.

— Просто дружба — это легко. Мы любим друг друга без обязательств. А значит, она никогда не сломается, не разрушится. Значит, мы всегда будем вместе. А отношения... Каждый день кто-то расстаётся. А я не хочу терять тебя.

— Рысёнок, я никогда не захочу променять тебя на кого-то другого. Никогда не захочу разрушать нас. Я люблю тебя.

— Где гарантии, Царёв? — Хлюпаю носом. — Где гарантии, что я тебя не потеряю?

— Ну как ты себе это представляешь? — Ухмыляется, обнимая меня за плечи. — Могу наколку с твоим лицом на всю спину набить. Или...

— Лучше на лбу. Чтоб уж наверняка. — Смеюсь.

— Могу и на лбу. — Целует в висок. — Пожалуйста, Руслана, дай нам шанс.

Я молчу, глядя куда-то в сторону. В груди всё ещё клубится страх — тот самый, который годами заставлял меня держаться на расстоянии. Но рядом с Матвеем он уже не кажется таким всепоглощающим.

— Знаешь, — шепчу наконец, — я ведь всегда замечала, как ты заботишься. Даже в мелочах. Как помнишь, какой кофе я люблю. Как замечаешь, когда я устала, и предлагаешь просто посидеть в тишине. Как защищаешь, даже когда я об этом не прошу… — Матвей слушает, не перебивает, только слегка поглаживает мою руку большим пальцем — медленно, успокаивающе. — И я всё время думала: «Это просто дружба. Так друзья и должны себя вести». А потом поняла — нет. Так ведут себя те, кто любит по-настоящему. Кто видит тебя всю — со всеми страхами, закидонами, истериками — и всё равно остаётся рядом.

— Именно так, — тихо подтверждает он. — Я люблю тебя всю. Полностью. С минусами и плюсами.

— У меня есть минусы? — Наигранно хмурюсь, и он щипает меня за бедро. — Хорошо, — говорю твёрдо. — Я дам нам шанс. Но с одним условием.

— Каким? — В его глазах мелькает настороженность, но он тут же улыбается. — Всё, что скажешь.

— Никаких недомолвок. Никаких «я сам разберусь». Если что-то не так — говорим сразу. Если злимся — не молчим, а объясняем. Если боимся — тоже говорим. Честность. Полная. Всегда. Для меня это самое важное. Правда. Если ты мне когда-то солжешь... Даже по мелочи. Я в тебе разочаруюсь. И перестану доверять. А доверие, как ты знаешь, стоит на второй строке по важности после любви.

— Я никогда тебя не обманывал. И не стану. Какой толк лгать, если можно говорить правду? — Тянет меня к себе на колени, целует. — Ты любишь меня?

— Люблю... — Признаюсь открыто. Чувствую, как слёзы текут по щекам. Но мне не грустно. Мне легко. Свободно. Я чувствую себя наконец свободной. Будто меня выпустили из этой странной клетки, и я наконец могу делать то, что хочу. Любить того, кого хочу.

— Как друга? — Идеальная бровь выгибается в усмешке.

— Как Мэта Царёва, моего любимого мужчину. — Вздергиваю подбородок. — А теперь скажите мне, Матвей Борисович, я уже могу наконец получить свой заслуженный отношенческий приз? — Мои губы непроизвольно растягиваются в улыбке, и мужчина тянет свою футболку с меня, отбрасывая в сторону.

Матвей смеётся — низко, хрипловато, и этот звук отдаётся теплом где-то внутри. Его руки скользят по моей спине, осторожно, будто я сделана из тонкого фарфора.

— Приз, говоришь? — шепчет Мэт, наклоняясь к моему уху. — А что, если я скажу,