История Кузькиной матери - Марьяна Брай

моего супруга. Чуда не произошло. Никаких там изумрудов Алябьев не нашёл. Или просто не говорил ничего управляющему? Тогда кому? Умер ведь не в один день, не скончался скоропостижно. Кто-то должен знать. Или, правда, просто по душе ему была та деревня…

Мария с Алёной оказались самыми шустрыми в поместье. Если Тимофей управлял мужиками, не влезая в женские домашние дела, то эти две девки споро управлялись с бабьём. В этом я уверилась за пару дней. Достаточно было просто понаблюдать. Еле себя держала, чтобы по привычке не построить всех и новые указания не дать. Только потом остановилась и приказала себе же: «они тут без тебя годы и годы существовали. Без телефонов, прогноза погоды и врачей. А значит, знают поболе тебя. Понаблюдай пока, советов не давай.».

Кузьма как-то в дом пришел с девчушкой из обслуги. Я, сидя после обеда в гостиной в кресле и решая, что делать сегодня, услышала шепотки. Сделала вид, что задремала. Парочка прошмыгнула за спиной в сторону столовой. Там минут пять пробыли, и на обратном их пути я уже стояла в дверях. Алёна в это время пошла рыбу принимать у пацанят, что за неё отвечали и удили ежедневно. Рыба шла с икрой, сытая, крупная.

– Ой, матушка, а мы тихохонько, чтобы не будить. Неужто нашумели так? – пялил на меня глаза Кузьма.

К слову, паренек и дня не продержался, чтобы не переодеться в поношенное. Нашёл где-то свой старый картуз, подаренный, видимо, взрослым, поскольку на затылке был грубо стянут суровой ниткой, чтобы не съезжал на глаза.

– А это кто? – я с любопытством рассматривала «подругу»: выше на пару голов, тощая, как щепка, но щекастая при этом всём, испуганная, как мышь, сидящая в бочке, открытой хозяйкой.

– Это Прасковея, нашей прачки дочка. Она шить знаешь, как умеет? Залюбуисси! Стежок к стежку… – Кузьма пел соловьем, причём использовал крестьянскую речь, будто специально. А при всём этом за спину прятал узелок немалый.

Девка, покрытая платком, пучила на меня глаза и… икала.

– Оставь скарб-то, принеси подружке своей воды, жених! – серьезно сказала я.

– Ой, да она не шибко-то балована, на улице попьёт, – Кузя явно торопился выйти из дома и сейчас свободной рукой подталкивал Прасковью ко мне, надеясь, видимо, что в момент, когда я отойду, они проскочат и все решится.

– Вы в поход пошли? – кивнула я на узел. – Или на пикник?

– Куда? – прошептала, наконец, хоть что-то девчушка и снова икнула, испуганно прикрыв рот руками.

– Неси воду, жених, – приказала я и протянула руку, чтобы получить узел. – Я пока подержу.

Кузя опустил голову и протянул мне то, что меньше всего сейчас хотел доверить мне.

– Это не воровство, барыня, не воровство, – как только мой названый сынишка потерялся в столовой, заревела девка, упав на колени. – Кузьму не просила я. Только рассказала, что дома не осталось ни одного зернышка. Совсем ничего. Тятю мамка ишшо кормит, он чичас пашет на поле, меня малёха кормют, а вот Никитку-у, – завыла она на имени, наверное, брата.

– Никитка маленький? – я отложила узел, в котором, скорее всего, были хлеб, оставшиеся блины и бутылка молока.

– Вот такой от, – она раздвинула ладони, и я поняла, что это где-то сантиметров сорок.

– Младенец?

– Ага, дня три, наверно. Молока у матушки нет совсем, хоть бы сосунец дать: хлеба жеваного в тряпке. А хлеба мы не видели с зимы. Семена новый барин вывез, мол, сам привезёт, когда время придёт, – девочка закрыла ладонями лицо и завыла.

Кузьма, вернувшийся с кружкой воды, бросился к девочке.

– Отпаивай давай свою подругу. И скажи мне, откуда она? – строго приказала я, отдав ему в руки поклажу.

– С Погибаевки, знамо дело. У нас чичас только Погибаевка, – ответил Кузя, подставляя кружку к стучащим зубам Прасковьи.

Глава 18

Расспрашивать детей о положении дел в деревне с упадническим названием было глупо и жестоко. А ещё глупее было взращивать в себе революционное настроение раньше революционеров – победить всех у меня не получится. Значит, надо решать проблему этой самой деревни, а не всего мирового уклада.

– Тимофей, а ты почему не рассказал, что в деревне голод? – гаркнула я, да так, что мужик чуть с ног не свалился.

– А как чичас иначе, барыня? Весна! Да у них ещё и запасы все выгребли. Раньше они хоть из семян могли разжиться, а теперь…

– А теперь? Запас этот в усадьбе? Где? – я не собиралась стоять тут и предаваться любованию природой, хоть и было за что глазу зацепиться: яблони, скорее всего, не сортовые, а что-то типа ранеток, только-только расправляли листья. И пахло этой клейковиной, пробивающейся травкой, навозом, в общем, пахло зарождением нового.

– Тута, – Тимофей опять начал мять в руках шапку и переступать с ноги на ногу. – В амбаре, как всегда. Чичас, правда, с горкой, ведь раньше это в деревне все лежало, а как сеять начнем, повезём, – он моргал, не понимая, в чём проблема.

– А коровы? Там в деревне коровы есть?

– А как же? Молоко и сметана, сыворотка, масло – все из деревни!

– Поехали в Погибаевку вашу, – приказала я.

– Нашу? – не понимая, переспросил управляющий.

– Нашу, нашу, мил человек. Мы сейчас все в одной лодке, друг мой Тимофей. Коли народ с голоду пухнуть начнёт, и мы тут не долго, знаешь ли… проваландаемся.

По дороге подсадили Кузьму и Парашку, как по-простому называли девчушку. Котомку, что собрал в кухне Кузя, она прижимала к сердцу, а в глаза мне смотреть боялась.

Я думала о том, что из деревни отправляют молоко, когда у самих дети от голода пухнут.

– Прасковья, а ты деревню хорошо знаешь? – я решила просто отвлечь девочку. – Сколько домов в деревне?

– Три дюжины, да только в некоторых одни старики остались, – скоро, не думая, ответила девочка.

«Так, дюжина это получается двенадцать? Значит, тридцать шесть выходит?» – быстро я искала ответы у себя в голове.

– А сколько мужиков в деревне? – не отстала я.

– Ой,