История Кузькиной матери - Марьяна Брай

– А своих братьев… – аккуратно и тихо спросила я.

– Дак вы ведь знаете, что свои-то братья старшие померли зимой на заимке. Замерзли. Лешаки какие-то заезжие погубили старших, – Мария тяжело вздохнула.

Марии было лет двадцать, но историю хозяев она хорошо знала, что неудивительно: поди, и ее родители тут жили, и бабки с дедками. Крестьяне ведь крепостными были несколько поколений.

– А моей родне почему не сообщили? – снова аккуратно спросила я.

– Ха, – оживилась Мария и даже как будто встрепенулась, зыркнув на меня, как на дитё глупое. – Анастасии Кузьминишне, штоль?

Судя по отчеству, я узнала, что есть у меня сестрица. А вот по реакции Марии поняла, что нет у меня родни.

– Да хоть бы ей, – продолжала я проверять «брод» в сторону информации.

– А вы не помните, что она приезжала? Я её к вам проводила.

– Не помню, Машенька, – смягчилась я и сделала вид, что готова заплакать.

– Полно, Алла Кузьминишна, полно, голубка, – девушка неожиданно протянула руку и накрыла своей ладонью мою. – Она ведь по флигелёчку павой ходила, нарадоваться не могла, что вы вот так вот теперь живёте. Да что там живёте, умирали вы тогда почти.

– Обижена она на меня была?

– О-оо! Не просто обижена. Как змея шипела, мол, вот твоя судьбина, гадина. Так и говорила!

Я решила не особо «светиться», но все же, как говорится: «куй железо, пока горячо». Коли девка разболталась, надо было вытягивать из неё и прочее.

– А родители наши? – осторожно прошептала я. – В голове у меня, Машенька, туман стоит.

– Не помните разве? Батюшка ваш после венчания вашего преставился, а Аграфена Леванидовна жива-ааа. Ещё как жива! Такие язвы быстро не ссыхаются: мокнут, мокнут, гноем исходют, а живу-ут. Её не было, а коли приехала бы, дак ишо пушше дочери бы вас гнобила. Падчерицу разве любит кто?

Я выдохнула, поняв, наконец, судьбу Аллы. Судя по отчеству, Анастасия эта сестрой была по отцу. А ещё значило, что Алла старше. Мачеха, понятно: не за что падчерицу любить. А вот сестрица… где ей дорогу Алла перешла?

Глава 17

Тимофей вернулся поздно ночью. Мария, хоть я её и просила, будить меня не стала. Да, любовь и забота к своим опекунам здесь куда сильнее послушания.

Ругать девушку я не стала, но посмотрела на неё грозно. Да и сообщила о возвращении управляющего она только за завтраком, когда я спросила.

– Ну, теперь заживём как баре! – выдохнул Кузьма, обмакивая блин в варенье, а потом в сметану.

– А раньше не жили? Вроде, мы и есть «баре», – хмыкнув, ответила я, торопясь поскорее закончить с едой. Аппетита не было. Хотелось быстрее покончить с вопросами, накопившимися в голове.

Я помнила из книг, да и со слов бабушки моей, что в деревне один весенний день кормит зимний месяц. Хозяйственником крепким я никогда не была, но теперь у меня были обязанности. Делать что-то для себя лично никогда не умела, а если появлялись подопечные, вдруг откуда-то появлялись силы и возможности, не говоря о напористости.

Тимофей, несмотря на тяжелый день накануне и бессонную ночь, уже руководил во дворе: отчитывал мужика за плохо вычищенную конюшню.

Там я его и застала. Не торопилась себя обозначить, медленно брела по загону, в котором по разным стойлам обитали лошади. Я насчитала шесть. Подумала, что если здесь есть лошади Харитоновых, то надо постараться оставить их себе. За моральный ущерб, как минимум.

– О! Барыня, вы сегодня даже посвежели, порозовели, – управляющий расплылся в улыбке, заметив меня. Снял шапку и, как всегда, схватив ее обеими руками, мял. Я решила, что это некое выражение уважения ко мне.

– Да. И всё благодаря тебе, Тимофей, – совершенно искренне ответила я. – Любого в этом доме возьми – никто не побежал за помощью,– я отметила, что мужик, на которого орал Тимофей, под шумок скрылся с глаз, и мы остались одни.

– А вы тут чего? Не ходите, плохо убрано, свежую солому не рассыпали. Все в дом принесёте, – засуетился он, указывая на выход.

– А я специально сама пришла, давай присядем, разговор есть.

Осмотревшись, нашла в разных углах грубо сколоченные табуреты. Тимофей отследил мой взгляд и быстро принёс пару.

– Хорошо, конечно, что усадьба вернулась, да только это ведь не всё, правильно? Ты один знаешь, что память у меня теперь дырявая. Что-то вспомнила, а что-то как в тумане ещё. Весна уже. Чего полагается сейчас? Пахать? Сеять? – не зная, как разъяснить мужику мои заботы, я перебирала из головы подходящие действия, старалась не воткнуть неуместное: «косить».

– Погибаевка ужо начали! – засомневавшись, но после моего жеста он присел. – Я вчера заехал попутно. Хоть и поздно уже, но старшего нашёл. Они как раз там собирались в усадьбу идти, узнавать, почему никто приказа не даёт. А как узнали, что Харитоновых забрали, так всю деревню подняли, чтобы хорошие новости сообщить! Пахать сегодня вышли, думаю. Дня три-четыре уйдёт на это.

– А у нас, получается, земля только в Погибаевке? – уточнила я

– Теперь так. Но нам хватит. Продавать, конечно, нечего будет, да и соломы маловато. Покупать придётся…

– Тимофей, ты мне вот что объясни… – я не знала, как донести до него свои мысли, но решила говорить прямо: – Почему супруг именно Погибаевку прописал в наследстве, как непродаваемую деревню? Вот всё остальные, мол, продавайте сколько хотите, а эту деревню не трожьте!

– Хм, – он наконец отпустил одной рукой свою спасительную шапку и почесал густую черную шевелюру. – Земли там хорошие, угодья, сытные для скота, да и люди уже сколько поколений, считай, с Алябьевыми… Не знаю, барыня. Может, любилась ему деревня та? Я никакой тайны в том не вижу.

– Ладно, если чего вспомнишь… может, он там планировал что? – я надеялась этот вопрос решить сегодня, чтобы карты были на руках. Но, по всей видимости, выходило, что это бзик такой был у