История Кузькиной матери - Марьяна Брай

Ещё пару женщин лет тридцати-тридцати пяти посвятила в свои приказы, чтобы никто ничего не исказил, а у Матрёны не появилось желания нажиться на этом. Пока большего я сделать не могла.

Домой я ехала не уставшая, а будто скисшая: начало не самое приятное для новой жизни. Но жаловаться не на что: что дали, тем и пользуйся, Алла. А скисшая потому, что в руках у меня не было ни знаний, ни прав. Как подвозчик без вожжей: могу только говорить да лошадь по крупу ладонями хлестать. А куда она вывезет – Бог знает.

Последние годы я будто не особо и жила, словно плыла по течению. Есть дело, проблема какая-то нарисовывается у знакомых или соседей, словно оживала и набиралась сил, решая ее. А когда тишь да гладь, казалось: живи, радуйся. Но нет, я просто замирала до следующей сложности, будто лягушка, замороженная в пруду до весны. Не умела я жить, не умела отдыхать, не умела правильно построить свою жизнь. Только работа и чужие заботы.

Сейчас этих забот у меня было – не разобрать за год. А коли разберёшь, поднастроишь, явно новые обнаружатся.

И я решила погрузиться в дела усадьбы по самые усы! Не узнаешь, чем владеешь и как это все вертится-крутится, не поймешь, что конструкция ломается, крушится, когда видимость полного благоденствия внешне кажется.

– Тимофей, завтра мне все запасы чтобы переписал. До последнего карася сушеного. Про посевную распиши тоже. Кузьму тебе в помощники отдаю. На весь день. Писать умеет, считать, вроде тоже.

– Ладно, барыня, только карасей мы не сушим. Солим рыбу обычно. Она в бочках в леднике стоит.

– Ну и ладно. Так и пиши: три бочки солёной рыбы. А потом напиши, сколько надо на усадьбу и деревню провизии на год. Чтобы понять: хватит ли нам засеянного. Напиши, сколько надо сена, соломы, сколько ячменя для лошадей. Ну, в общем, всё мне надо на бумаге, понятно. Сегодня до вечера время, и завтра у вас весь день. Завтра за ужином мне всё и покажете, – я уже не приказывала: голос сорвала в деревне. Я просила. А Тимофей прекрасно понимал, что это не мне надо, а людям. Потому что даже лицо у него переменилось, мягче стало, что ли. И улыбка эта… будто понимает, что со странной бабой лучше не спорить.

Глава 20

Отчет для меня подготовили только через пару дней, но недостаточно развёрнутый. И мне пришлось самой дописывать детали. Тимофей не считал важным записать мелкий скот и хоть примерно, какой приплод он даст. Куры, гуси, утки, да и овцы были чем-то вроде расходного материала, который можно быстро приколоть и на стол хоть что-то подать.

Пол дня мы подбивали результат, и я почти клещами вытягивала из управляющего детали. В итоге получилось не очень богато. Даже, я бы сказала, на грани выживания. И это при условии, что год будет урожайным.

– Матушка, мы с ребятами рыбу станем удить каждый день! Голодать не придётся. Это когда мне приходилось муку для хлеба воровать, тогда страшно было, а сейчас… – за завтраком Кузьма не упускал момента, чтобы вставить свои «пять копеек». Но я никогда паренька не оговаривала, не заставляла помолчать. Потому что он в свои шесть лет куда больше моего знает в этой жизни и куда больше пережил.

– Займись, Кузя. Только не для нас. Мужики в деревне все на поле целый день. А там и старики, и дети. Так что через день свозите туда и рыбу. Нам много не надо, – отвечала я, все ещё раздумывая о том, чем заняться, как не заработать капитал, а хоть точно знать, что голодными не останемся.

Голову я ломала пару недель. Расцвели яблони в саду, зелень щедро и густо покрыла луга. Из деревни куда больше стало приходить масла, яиц.

– Тимофей, – окликнула я управляющего, замеченного возле телеги. Они сгружали привезенное и спускали в ледник – глубокий погреб под хозяйственной пристройкой. – Как дела в Огибаевке?

– Все ладно. Посевную закончили, сейчас мужики огородами занимаются. А после дрова начнут готовить. А там, глядишь, и урожай убирать уже время придёт, – он все ещё мешкался, разговаривая со мной.

– А зачем нам столько масла в погребе?

– Как в леднике теплеть начнет, бабы его топить будут. Вот топленое-то оно хоть пять годков простоит.

– Точно не голодают люди в деревне? – добавив голосу железа, спросила я.

– Точно, барыня, и поклон вам шлют. Кузьма им с ребятнёй столько рыбы привозит, что уже хоть соли, – хохотнул управляющий. – Его больше и барином не зовут даже, как свойский парнишка.

Я не знала, радоваться или переживать, но уровень моей тревожности все никак не падал. Потому что после наших подсчетов Тимофей озвучил самое главное: если будет неурожай, зимой нас ждет голод. Максимум мы сможем набрать ржи и пшеницы на семена.

Зима, как описал мне Кузя, была здесь длинной. Иногда морозы звенели, но не так уж и часто. Мальчишка знал это из рассказов отца про охоту. Эта тема для мальчика была самой любимой: глаза горели, когда вечерами я просила рассказать об отце, о том, как они жили, когда всё ещё было хорошо.

Разговор о болезни отца всегда делал из стойкого солдатика ребёнка. Вернее, он и был ребёнком, но жизнь изменила мальчишку, сделала слишком рано взрослым, положила на его плечи непосильную ношу. И я перестала задавать вопросы об этой части их жизни.

Но не отступилась полностью. Мне нужно было знать, почему не стало отца Кузи. Если мне придётся говорить с кем-то на эту тему, то людям лучше не знать о моей «амнезии». Начнут пользоваться ситуацией.

***

Екатерина Ивановна Оборонина прибыла в гости неожиданно. Я думала, здесь так не делается. Но когда к дому подъехала карета, я опешила. На мой взгляд, хорошего это не предвещало! Поторопилась на улицу и вышла ровно в тот момент, когда Иван Ильич, да, тот самый доктор помогал царственной Екатерине Ивановне выходить из нее. С ней приехала служанка, суетящаяся сейчас тоже возле хозяйки.

– Екатерина Ива-ановна, – нараспев,