История Кузькиной матери - Марьяна Брай

 Я, которая за свою жизнь слышала немало комплиментов о работоспособности, навыках и характере, смутилась. Изобразить равнодушие было бы, наверное, лучше всего, но я вдруг поймала себя на мысли, что мне даже немного приятно.

Глава 22

Двое мужчин в доме – понятная для Екатерины Ивановны причина затащить меня сюда. Я даже выдохнула, что дело не в нашем перепуганном докторе. «Королева» решила выдать замуж именно меня!

А выдохнула я потому что мне как минимум предоставляется выбор. Только вот… Захочет ли кто-то из мужчин связывать свою жизнь со вдовой, у которой из приданого только сын и долги? Нет, пока , конечно, только сын – в долги я и в прошлой жизни не влезала, но, упаси Бог, случится пресловутый неурожай, нам тогда и в «ноль» не выйти.

– Мы наслышаны о том, что случилось с вами, Алла, – хозяйка дома качала головой, словно обсуждали мы нечто совсем уже невозможное. – Я так переживала за вас и вашего сына!

– А услышали вы когда? От Екатерины Ивановны? – я пила чай, слушала вполуха, раздумывая между делом, как, кроме продажи имущества, «поднять» денег.

– Что вы, милая! Еще осенью, когда эти… эти люди заехали к вам, да и потом, когда прислуга стала рассказывать зимой, что вы больны – де, – Мария Петровна, похоже, выжимала из себя жалостливый тон слишком старательно, и от этого звучало это очень наиграно.

– Позвольте, а раньше, до того, как мой супруг умер… мы с вами дружили? – чувствуя, как задрожали мои руки, спросила я и стрельнула по хозяйке взглядом.

– Разве вы не помните? Мы были на вашей свадьбе, а потом, когда родился ваш сын, Алексей Романыч лично приглашал нас на крестины. Мой супруг и ваш свекор, оба почившие уже, но не забытые, дружили, – она раскачивалась, прикрыв глаза, губы растянулись в улыбке. В общем, эта королева драмы, видимо, старалась изобразить ностальгию по тем временам.

– А вы уважали своего мужа? – я уже даже чай пить не могла.

– Есте-ественно, милая…

– Тогда, почему вы позволили этому случиться? Почему не навестили ни разу, зная, что дома маленький ребенок? – перебила я ее, снова начавшую качаться на волнах своей памяти. – Даже зная, что эти люди засели в нашем доме, выселили нас в сарай? Думаю, о том, что Кузьма бегает по улице босиком знали все. И вы в том числе, – я осмотрелась. Мужчины за столом замерли, поняв, что сейчас будет. Дочери хозяйки переглядывались, а моя «сваха» отвела глаза.

– Что-о? – словно все еще не поняв, что гостья сейчас не просто говорит, а обвиняет ее, Мария Петровна попыталась встать, но словно передумав, осталась за столом и вперила в меня широко распахнутые глаза.

– Ничего, любезная Мария Петровна, ничего. Вы полностью подтвердили мои мысли о соседской взаимопомощи. Я не планировала в гости. Это все Екатерина Ивановна. Благодарю за обед, – я встретилась взглядом с обалдевшим от моего поведения Кузькой и добавила: – Екатерина Ивановна, мы воспользуемся экипажем, чтобы вернуться, и с вашими вещами отправим его обратно. Думаю, у вашей любезной подруги найдется комната, в которой вы сможете ночевать, если не хотите застать в дороге ночь.

Мы в полной тишине вышли из столовой, уселись в карету и тронулись домой. Не терпеть двуличных людей я научилась еще в прошлой жизни, и там мне было побольше лет, чем хозяйке дома. Да и детей мне с ней не крестить, как говорится.

– Знали они, конечно, матушка. Егорка – сын ихней прачки прибегал ко мне, и рыбалили мы с ним вместе. Он мамке все рассказывал. И она нам бывало даже гостинцы отправляла, – мой самый верный друг и единственный, любящий меня человечек только подтвердил то, о чем я догадывалась все это время.

– Не «ихней», Кузенька, а «их». Знаю, негде тебе было учиться. Но ничего. Летом ты почитаешь, набьешь руку. А осенью найдем тебе хорошего учителя. Идет?

– Идёт. Тогда мне и Прасковью придется учить, и Егоршу. А то по-новой от них слов наберусь. Неправильных! – мальчик жался ко мне, и, казалось, готов был выполнить любое мое желание, поддержать, укрепить в моей правоте, лишь бы я была.

От захлестнувшей нежности к нему я расплакалась, да так громко, что возница остановился посреди дороги. Мы как раз проезжали редкую посадку – насаженные, видимо, специально, чтобы с полей не выдувало зимой ветер, березы. Раньше в таких я собирала грибы, когда гостила у бабушки в деревне. Колхозы были богатыми, поля – ухоженными.

– Барыня, случилось чего? – с этими словами крепко сбитый мужичок обернулся с козел и уставился на меня, ища причину моего рева.

– Ничего, ничего, поезжай! – приказала я.

– Точно? – словно не доверяя, переспросил он, а потом посмотрел куда-то за мою спину.

И я услышала лошадиный топот.

– Поезжай, – приказала я, стараясь отереть лицо от слез.

– Это барин, похоже, из дома, где вы гостили. Может забыли чего…

– Алла Кузьминична, – сначала раздался голос, а потом гонец сровнялся с нами, и я увидела того самого Василия – старшего сына Марии Петровны. Этот щеголь явно гнал лошадь, но выглядел так, словно вышел из салона красоты.

Я понимала, что он разглядывает мое заплаканное, покрасневшее скорее всего, лицо, но спросить его было не о чем, и я просто пялилась на мужчину непонимающе.

– Алла Кузьминична, позвольте, я провожу вас, – спросил он.

– Едем, – уже окрепшим голосом приказала я вознице и принялась поправлять жилет на Кузе. Боялась я только одного – этот щегол увидит в моих глазах то, что видел, наверное, в любом женском взгляде – интерес.

«Мы к равнодушным людям относимся с равнодушием» – пронеслось в голове давно заученное правило. Столько лет я просила, умоляла, доказывала, что мимо чужой беды проходить нельзя, иначе, она дойдет и до твоего дома, но позже пришла к пониманию, что это как особенности разных видов животных: у кого-то хвостик, у кого-то полная слепота – не чувствуют и не видят некоторые люди ни ответственности, ни даже сожаления.

– Здесь безопасно, Василий… простите, я не услышала, или не