Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл

сказала я. — Люди быстро меняют мнение.

— Быстро — да. Но и правду здесь прячут хуже.

Он ушел проверять разгрузку, а я осталась у окна.

За стеклом лежал белый двор, у сарая таскали доски, у кухни шла паром бочка с горячей водой, над трубами клубился дым. Все было слишком земным, слишком простым, чтобы напоминать о столице.

И все же она настигала меня сейчас другим.

Не людьми.

Не сплетнями.

Им.

Рейнар прибудет лично.

Как только освободится от обязательных дел.

Я закрыла глаза.

Как знакомо.

Даже теперь в его фразе сначала были дела, долг, обязательства — и только потом я, лечебница, все то, что уже горело у него под носом. Не потому что он жесток. Хуже. Потому что он всегда слишком поздно ставил живое на первое место.

К вечеру, когда основная суета улеглась, я снова села за бумаги.

Освин работал напротив, почти не поднимая головы. Он быстро, четко сводил столбцы, выкладывал передо мной листы с расхождениями и все больше хмурился.

— Здесь, — сказал он наконец, ткнув пальцем в книгу, — две разные руки под одним именем.

— Я видела.

— А здесь счет проведен через резерв округа, но подтверждение выдачи отсутствует. Такое без старшего подписи не делают.

— Старшего где?

Он замялся.

— Либо в управлении округа, либо… выше.

Выше.

То есть либо кто-то из людей Рейнара, либо кто-то совсем рядом с его домом.

Я откинулась на спинку стула.

Пламя в лампе качнулось.

Север учил быстро, но одно я уже знала наверняка: грязь никогда не сидит на самом дне одна. У нее всегда есть лестница наверх.

— Продолжайте, — сказала я.

Он кивнул.

За дверью кто-то негромко постучал.

На пороге появилась Нива.

— Госпожа, там женщина из поселка. Просит принять. Говорит, дело срочное.

— Кто такая?

— Не назвалась. Сказала только, что о книгах.

Мы с Освином переглянулись.

Я встала сразу.

— Веди.

Женщина ждала меня в маленькой приемной у бокового входа. На ней был старый серый платок, подбитый мехом тулуп, лицо закрыто шарфом почти до глаз. Она держалась так, будто готова была в любую секунду сорваться и убежать.

— Вы просили о книгах? — спросила я.

Она быстро кивнула.

Потом оглянулась на дверь и сказала хриплым шепотом:

— Я раньше стирала для бывшей смотрительницы. Иногда сидела у нее в кабинете, пока она писала письма. Перед самой болезнью она велела, если с ней что-то случится, отдать вам это… если приедет не пустая кукла, а женщина с глазами.

И протянула мне небольшой сверток, перетянутый шерстяной нитью.

Я взяла его.

Под тканью оказалась тонкая тетрадь.

— Почему сейчас?

— Потому что нынче все заговорили, что новая хозяйка ночью людей у смерти отнимает и по книгам лазит не хуже писаря. Я подумала… значит, вам можно.

Я осторожно развернула первую страницу.

Короткие записи. Имена. Даты. Поставки, которых не было. Фамилии возчиков. Отметки о том, кого видели у склада ночью.

Маленький личный журнал бывшей смотрительницы.

Тот самый, который мог в одно мгновение превратить смутные подозрения в настоящую сеть.

Сердце ударило сильнее.

— Как вас зовут?

— Фрида.

— Почему вы помогаете?

Она посмотрела на меня с каким-то усталым, серым презрением.

— Потому что я хоронила здесь племянницу, когда лекарств не хватило, а по бумагам их было вдоволь.

После этого вопросов больше не осталось.

— Спасибо, Фрида.

Она дернула плечом.

— Не мне спасибо говорите. Вы лучше доживите, госпожа, пока тут за правду беретесь.

И ушла так же быстро, как пришла.

Я стояла в приемной, сжимая тетрадь.

Доживите.

Хорошее пожелание.

Северное.

Когда я вернулась в кабинет, Освин поднял голову.

— Что-то важное?

— Да.

Я положила тетрадь на стол.

Он пролистал первые страницы и побледнел.

— Это очень плохо.

— Для кого?

— Для всех, кто надеялся, что тут все утонет в снегу.

Я медленно села.

Теперь картинка становилась яснее.

Не полной. Но яснее.

И вместе с этим внутри нарастало странное ощущение, что я стою на тонком льду: назад уже нельзя, вперед — опасно, а останавливаться бессмысленно.

Ночью, когда все наконец немного стихло, я ушла к себе с письмом Рейнара и тетрадью смотрительницы.

Долго сидела у печи.

Огонь тихо шевелил красные угли.

Связка ключей лежала у меня на коленях, как напоминание, что теперь я отвечаю не только за стены и больных, но и за ту правду, которую в этих стенах слишком долго прятали.

Я развернула письмо еще раз.

“Если возникнет угроза для вас или лечебницы, отправляйте гонца немедленно”.

Для вас.

На этот раз эти слова не кольнули.

Разозлили.

Потому что в них было все то же самое: поздняя внимательность, запоздалая забота, осторожность мужчины, который наконец увидел опасность там, где раньше не видел боли.

Он слишком поздно заинтересовался тем, как я живу.

Слишком поздно решил, что мне может угрожать что-то, кроме непогоды.

Слишком поздно вспомнил, что я не мебель в его доме и не тень за его спиной.

Я подалась ближе к огню.

И вдруг очень ясно представила его лицо, когда он приедет сюда и увидит меня не в шелке за длинным столом, а в этом ледяном доме, среди книг, ключей, крови, дыма и упрямых