Призраки благородного прошлого - Люсия Веденская

— И теперь? — спросила она. — Что вы собираетесь делать теперь?

Он медленно покачал головой:

— Ничего.

Она нахмурилась:

— Ничего?

— Я не могу с этим бороться, — сказал он. — Я не могу туда вернуться. Я не могу остановить это.

Он поднял на нее взгляд. Констанс тоже посмотрела на него.

— Но ты можешь, — подытожил отец.

И почти сразу тишина стала почти оглушительной. Констанс не сразу нашла слова.

— Вы отправили меня туда, потому что не справились сами, — сказала она наконец.

Он не отвел взгляд:

— Да.

— И вы надеялись, что я… что? — спросила она. — Исправлю все?

Он чуть улыбнулся — устало, почти безнадежно.

— Я надеялся, что ты хотя бы переживешь это. А я не навлеку на нас дополнительный гнев того дома.

Констанс отвернулась.

В окне медленно двигались ветви деревьев, и на мгновение ей показалось, что они повторяют тот же ритм, что и в Фэйрхолле, будто между этими двумя местами нет такой уж большой разницы.

— Я вернусь, — сказала она тихо.

Он не стал возражать.

— Я знаю.

— И я не уеду оттуда.

Он кивнул:

— Я знаю и это.

Она повернулась к нему.

— Тогда скажите мне хотя бы одно, — произнесла она. — Что именно я должна там сделать?

Он долго молчал. Очень долго. И когда наконец заговорил, голос его был почти шепотом:

— Понять, чего он хочет от тебя.

Констанс нахмурилась:

— Кто?

Он посмотрел на нее так, словно ответ был очевиден:

— Дом.

Тишина снова накрыла комнату. Но теперь она была другой, не пустой, а ожидающей. Застывшей в ожидании объяснений.

Глава 19. Дорога, которая ведет обратно

Возвращение началось раньше, чем экипаж тронулся.

Оно началось в тот момент, когда Констанс вышла из кабинета отца и, не останавливаясь ни у портрета матери, ни у окна на лестнице, прошла сначала по коридору, где каждый предмет, каждая тень вдруг потеряли значение, а потом и вниз по лестнице, словно спускаясь с небес на землю. Дом, в котором она выросла, перестал быть местом, к которому можно вернуться. Он оказался лишь точкой, откуда ее когда-то отправили, и которой она больше не принадлежала.

Она не простилась.

Отец вышел в холл, когда лакей уже открывал перед ней дверь, но не сделал попытки ее остановить. Он стоял чуть в стороне, с тем же выражением усталой решимости, которое она запомнит надолго, и, когда она обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на него, лишь кивнул — как человеку, который уходит не по прихоти, а по необходимости.

В этом кивке не было благословения, но и запрета не было. И этого оказалось достаточно, чтобы принять этот жест за поддержку.

Экипаж уже ждал. Лошади били копытами по камню, нетерпеливо и глухо, будто чувствовали, что путь будет иным, чем накануне. Констанс поднялась внутрь, не задерживаясь ни на секунду, и, когда дверца захлопнулась, позволила себе впервые за все утро закрыть глаза. Не от усталости, нет, усталости не было.

Констанс пыталась сконцентрироваться.

Она знала, куда едет.

Но теперь еще и понимала куда и зачем возвращается.

Дорога из Лондона показалась короче, чем накануне, хотя пейзаж за окнами оставался таким же странно неподвижным. Те же поля, те же редкие деревья, та же невыразительная линия горизонта, лишенная признаков времени года. Однако теперь это не раздражало и не вызывало тревожного недоумения. Скорее, напротив, в этом однообразии чувствовалась закономерность. Словно мир, лежащий между двумя домами, не принадлежал ни одному из них полностью и потому отказывался меняться, оставаясь лишь переходом.

Констанс сидела прямо, не позволяя себе ни беспокойных движений, ни нервных жестов, и смотрела в окно не рассеянно, как вчера, а внимательно, почти сосредоточенно. Мысли больше не метались. Они выстраивались или она выстраивала их сама — медленно, но уверенно, как если бы внутри нее наконец появился порядок, наведенный собственными силами.

Дом не был проклятием.

Он не был случайностью.

И, что важнее всего, он не был врагом.

Он был чем-то иным.

Чем-то, что требовало ответа.

И чем-то, с чем ей еще только предстояло познакомиться.

Она невольно провела пальцами по запястью, там, где вчера коснулся ее Стэнхоуп. Воспоминание о прикосновении было странно отчетливым: тепло, которого она не ожидала, отсутствие того ужасающего видения, которое всегда сопровождало чужую кожу.

Пустота.

Не пустота, как отсутствие будущего. А пустота, как спокойствие незнания, которого ей так не хватало

И теперь, после слов отца, это отсутствие перестало казаться случайностью.

Стэнхоуп был связан с домом, так же, как она. И это означало, что их встреча не была ни совпадением, ни ошибкой. Она не видела смерть не по счастливой случайности и не потому что утратила свою способность, а потому что сам Стэнхоуп был похож на Констанс сильнее, чем она готова была признать. И также она не могла признаться себе в том, что именно из-за отсутствия видения, именно из-за того, что с его образом теперь можно было связать не смерть, а лишь ее отсутствие, в глазах девушки Стэнхоуп стал куда более привлекательным, чем то можно показаться на первый взгляд.

Колеса экипажа стукнули о камень сильнее обычного, и Констанс едва заметно наклонилась вперед, словно желая ускорить движение одной лишь силой намерения.

Внутри нее нарастало напряжение — не тревожное, не паническое, а собранное, почти холодное. Она чувствовала себя так, будто приближается к точке, где придется действовать, не имея права на сомнение.

Она не знала, что именно должна сделать, но впервые ясно понимала, что не может не сделать ничего. И понимала, что, возможно, союзников у нее куда больше, чем противников.

Когда вдалеке показались очертания Фэйрхолла, она не сразу узнала их.

Дом вырастал из тумана медленно, словно не спешил возвращаться в реальность. Сначала обозначились контуры крыши, затем темные линии окон, затем тяжелый силуэт фасада, и только когда экипаж свернул на знакомую дорогу, Констанс окончательно поняла: он не изменился.

И в то же время изменился.

Тот же камень, те же стены, те же окна — и все же что-то было иначе. Дом больше не казался заброшенным. Не выглядел пустым. В нем чувствовалось присутствие — не угрожающее, не настойчивое, но ясное, как дыхание.

Он ждал.

Экипаж остановился у крыльца.

На этот раз Констанс не спешила выходить.

Она сидела неподвижно, глядя на двери, и впервые позволила себе признать то, что раньше отталкивала: страх. Не перед домом, не перед призраком, не перед тем, что может произойти внутри, — а перед собственной ролью в этом.

Отец был прав в одном: она