Призраки благородного прошлого - Люсия Веденская

Он долго молчал, и в этом молчании было больше правды, чем в любом ответе.

— Да, — сказал он наконец, и простое слово прозвучало почти шепотом.

Констанс закрыла глаза на секунду. Теперь все встало на свои места — или, по крайней мере, начало складываться.

— Что вы от меня скрываете? — все-таки спросила она, решив прекратить гадать.

Он посмотрел на нее так, будто впервые позволил себе честность.

— То, что этот дом не отпустит тебя, — сказал он.

Она не ответила.

— Ты можешь уехать, — продолжил он, — можешь жить где угодно, можешь выйти замуж, можешь забыть все это… но рано или поздно он найдет способ вернуться в твою жизнь.

Он сделал шаг к ней.

— Потому что я связана с ним?

— Потому что ты связана с ним.

Констанс смотрела на него спокойно:

— Я уже это поняла.

— Тогда ты понимаешь и другое, — сказал он тихо. — Это не закончится.

Она медленно кивнула:

— Именно поэтому я туда вернусь.

Он вздрогнул:

— Нет. Я был малодушен, позволил тебе самой разбираться с этой проблемой. Но что, если мы попробуем вместе. Я совершил ошибку, это моя вина. Ты не можешь вернуться туда…

— Могу.

— Констанс…

— Вы пытались от этого сбежать, — сказала она. — Я — нет.

Он смотрел на нее, и в этом взгляде впервые появилось не только страх, но и что-то похожее на… отчаяние. Переживание, беспокойство за дочь оказалось хотя бы немного сильнее страха и теперь считывалось на его лице.

— Этот дом останется с тобой в любом случае, — обреченно сказал он, словно сам метался между двумя решениями: попытаться что-то изменить или взвалить все проблемы на хрупкие плечи дочери.

Она чуть наклонила голову:

— Тогда я научусь жить в нем.

И, возможно, впервые за весь разговор, в ее голосе не было ни страха, ни сомнения. Только окончательное решение.

Глава 17. Ночь в отныне чужой комнате

После этих слов разговор будто иссяк.

Но не закончился — именно иссяк, как ручей, ушедший под землю. В комнате по-прежнему стояли двое: отец и дочь, сэр Джордж и мисс Эшфорд, человек, всю жизнь принимавший решения, и девушка, на которую эти решения обрушивались так внезапно, будто были погодой. Но говорить дальше стало невозможно.

Констанс ожидала от себя ярости. Думала, что после признаний, недомолвок и этой почти невыносимой фразы — «этот дом останется с тобой» — она вспыхнет, потребует ответа, заставит отца назвать все своими именами. Проклятье. Дар. Дом. Мать. Томас. Стэнхоуп. Каждое слово казалось тяжелым, как дверной молоток, которым можно было бы бесконечно бить по закрытой двери, пока та однажды не распахнется.

Но вместо ярости пришла усталость.

Она стояла у камина, глядя не на отца, а чуть в сторону, на ровные ряды книг в шкафу. Среди них не было ни одного тома, который она когда-то оставила бы раскрытым, ни одной закладки, ни одного листка, забытого между страницами. В этом доме книги не читали — ими владели как мебелью, серебром, фамильными портретами и дочерьми. Все стояло идеально и выверено, словно под линейку. Как будто эти книги никогда и не читали вовсе.

— Ты останешься на ночь, — сказал отец наконец.

Это прозвучало почти как распоряжение. Почти — потому что голос его все еще дрожал, а взгляд избегал ее лица.

Констанс хотела отказаться. Уже открыла рот, чтобы сказать, что экипаж может отвезти ее обратно, что дорога ей не страшна, что Фэйрхолл, с его шорохами и мертвыми женихами, по крайней мере, не делает вид, будто ничего не произошло.

Но за окном уже темнело. Лондонский вечер опускался на улицы густым серым покрывалом; в стеклах отражались лампы, и от этого комната стала еще более замкнутой, будто отделилась от остального мира.

— Хорошо, — сказала она.

Отец кивнул слишком быстро, словно боялся, что она передумает.

— Я велю подготовить твою комнату.

Она едва заметно усмехнулась:

— Мою?

Он понял. На лице его на мгновение мелькнуло что-то болезненное, но он тут же спрятал это за привычной собранностью.

— Комнату, где ты жила, — поправился он.

Констанс не стала отвечать. Иногда точность была жестокостью, а ей вдруг не захотелось быть жестокой. Не сейчас. Не с человеком, который, возможно, всю жизнь боялся не меньше ее самой, только выбрал для страха более удобную форму — молчание.

Слуги появились почти сразу, будто стояли под дверью и ждали сигнала. Ее проводили наверх с такой почтительностью, какую обычно оказывали гостям высокого положения, но не дочери дома. Это было особенно неприятно: никто не был груб, никто не сказал лишнего, никто не позволил себе удивления, однако во всем чувствовалась выученная осторожность.

Ее не спрашивали, что она предпочтет на ужин.

Не говорили: «ваша комната».

Не радовались возвращению.

Просто вели с молчаливым уважением и абсолютной сдержанностью по лестнице, где она когда-то, вопреки запретам, сбегала вниз быстрее, чем полагалось юной леди. Мимо окна, у которого стояла в шестнадцать лет, представляя, что однажды выйдет замуж за человека, которого сама выберет, и уедет не потому, что ее отправили, а потому, что захотела. Мимо портрета матери — небольшого, в золотистой раме, висевшего в нише между этажами.

Констанс задержала взгляд.

Мать на портрете была молода. Моложе, чем Констанс помнила ее в последние годы. Светлое платье, тонкая шея, рука с веером, чуть приподнятый подбородок. На лице читалось спокойствие, но не покорность. И что-то, что художник, вероятно, счел изяществом. Констанс теперь увидела другое.

Усталость.

И знание.

— Мисс? — осторожно напомнил лакей.

— Иду, — отозвалась она.

Комнату действительно подготовили быстро. И все же, только переступив порог, Констанс окончательно поняла: это уже не ее комната.

Здесь все осталось почти прежним. Та же кровать у стены. Тот же туалетный столик. Тот же узкий письменный стол у окна, где она когда-то пыталась вести дневник, но бросила после третьей записи, потому что даже бумаге не доверяла настолько, чтобы рассказывать правду. Шторы были новые, покрывало тоже. На каминной полке не осталось ни одной мелкой безделушки, которую она могла бы узнать.

Комната была похожа на нее так же, как высушенный цветок похож на живой: форма сохранилась, но все главное исчезло.

Она медленно сняла перчатки и положила их на стол.

Кожа на пальцах казалась непривычно обнаженной, почти уязвимой. Странно: в Фэйрхолле ей было страшно от шорохов, от теней, от призрака в кресле. Здесь же пугала тишина, в которой никто не собирался появляться.

Ни Томас.

Ни Стэнхоуп с его невозможной усмешкой.

Ни дом, который