Призраки благородного прошлого - Люсия Веденская

Здесь не было никого.

Только прошлое, аккуратно убранное в шкаф.

Констанс подошла к окну. Внизу горели фонари, по улице проехал экипаж, его колеса глухо стукнули по мостовой и растворились в вечернем шуме. Лондон жил, как жил всегда. Никто не знал, что в старом доме в Хартфордшире мертвый мужчина спорит с живым, что ее отец дрожит при одном упоминании имени Стэнхоупа, что мать, возможно, была вовсе не жертвой безумия, а кем-то гораздо более важным.

Она вдруг подумала, что могла бы остаться здесь. Формально — могла бы.

Сказать отцу, что не вернется. Запереться в этой комнате. Дождаться, пока он найдет ей нового жениха, более терпеливого, более приличного, более живого. Продолжить существовать среди чистых штор, правильных разговоров и комнат, где никто не трогает прошлое, если оно может испортить мебель.

Мысль была настолько невыносима, что она тихо рассмеялась.

— Нет, — сказала она пустой комнате. — Благодарю.

Ужин подали поздно, но Констанс спустилась к нему не из голода — скорее из упрямства. Ей хотелось посмотреть, как отец будет вести себя за столом после разговора, в котором впервые за много лет перестал быть несокрушимым. Хотелось убедиться, что он не распался на страх окончательно и не превратился в человека, способного только запрещать, умалчивать и надеяться, что беда сама передумает.

Столовая была длинной, слишком освещенной и слишком тихой. Сэр Джордж уже сидел во главе стола. При ее появлении он поднялся, как полагалось, дождался, пока она займет место, и только после этого сел снова.

Несколько минут они ели молча.

Серебро негромко звенело о фарфор. Слуги двигались почти неслышно. Все было безукоризненно, и от этой безукоризненности хотелось уронить бокал просто для того, чтобы комната наконец ожила.

— Ты вернешься туда утром? — спросил отец.

Констанс отложила вилку:

— Да.

Он кивнул, будто уже знал ответ.

— Я мог бы запретить.

Она посмотрела на него:

— Могли бы.

— Но ты все равно поехала бы.

— Да. Вы ведь сами решили отослать меня туда. Зачем менять решение?

Впервые за вечер в его взгляде мелькнуло что-то похожее на слабую, печальную гордость:

— Ты очень похожа на мать.

Констанс не сразу ответила.

Раньше эта фраза звучала в доме редко и всегда не к месту. Ее произносили с осторожностью, словно сходство с матерью было не комплиментом, а симптомом. Теперь же она услышала в словах отца не упрек, а признание поражения.

— Вы боялись этого? — спросила она.

Он долго смотрел на бокал с вином, прежде чем ответить:

— Да.

Из-за простого слова, произнесенного без защиты и без оправдания, Констанс вдруг стало почти жаль отца.

Почти.

— А ее вы тоже боялись?

Отец закрыл глаза на мгновение.

— Иногда.

— Почему?

Он усмехнулся — коротко, но без веселья:

— Потому что она видела то, чего не видел я. И, что хуже, не считала нужным притворяться, будто этого нет.

Констанс почувствовала, как что-то внутри нее дрогнуло.

Это было первое настоящее признание. Не о доме, не о проклятье, не о смерти. О матери.

— Она знала о Фэйрхолле?

— Больше, чем следовало.

— Кому следовало? — тихо спросила Констанс.

Отец поднял на нее взгляд, и в нем снова появилась осторожность.

— Завтра, — сказал он.

Она усмехнулась.

— Удивительно, как часто мужчины в моей жизни переносят неприятные разговоры на завтра.

— Я не уклоняюсь.

— Разумеется. Вы просто выбираете более удобное время для правды.

Он не стал спорить.

И именно это убедило ее сильнее любых слов: он устал лгать, но пока еще не научился говорить.

После ужина Констанс поднялась к себе. В коридорах было тихо, но теперь эта тишина казалась не пустой, а выжидающей. Не такой, как в Фэйрхолле. Там тишина наблюдала. Здесь — прятала.

Она снова остановилась у портрета матери.

Свеча в настенном канделябре освещала лицо на холсте неровно, и тени делали взгляд почти живым. Констанс долго смотрела на нее, впервые не пытаясь найти привычное сходство — линию губ, форму подбородка, изгиб бровей. Ее интересовало другое.

Что она знала?

Почему пошла туда?

И почему дом отпустил ее?

Разумеется, портрет молчал. В этом доме все умели молчать.

Ночью Констанс почти не спала.

Кровать была мягкой, белье — безупречно свежим, в камине мерно тлели угли, и все же ей было неуютно. Не страшно — именно неуютно, как человеку, которого уложили в чужую постель и уверяют, что она принадлежит ему.

Она лежала на спине, глядя в темноту, и постепенно понимала: Фэйрхолл, со всеми его шорохами, призраками и опасностями, был честнее. Он не притворялся безопасным. Не называл страх заботой. Не прятал смерть за чистыми скатертями.

Он задавал честные вопросы и требовал ответа.

А этот дом всю жизнь требовал только послушания.

Под утро она все же задремала, но сон был неглубоким и тревожным. Ей снилась лестница — не та, что в доме отца, и не та, что в Фэйрхолле, а какая-то третья, бесконечная, уходящая вниз. По ступеням кто-то спускался, и каждый шаг звучал как удар сердца.

Когда она проснулась, за окнами едва светлело.

На туалетном столике лежала записка.

Констанс села в постели, не сразу решившись взять ее в руки. Бумага была обычной, не холодной, без мистического налета, без запаха сырого подвала и потусторонних намеков.

Почерк отца.

Всего одна строка:

«Перед отъездом зайди в мой кабинет. Я расскажу то, что должен был рассказать давно».

Констанс долго смотрела на эти слова.

Потом медленно сложила лист.

Снаружи просыпался Лондон.

А где-то далеко, в Хартфордшире, старый дом, вероятно, ждал ее возвращения.

И теперь она уже не была уверена, какой из этих домов на самом деле ее отпустит.

Глава 18. То, о чем не говорят

Утро в доме отца наступило даже без едва заметного перехода между временем, словно ночь просто уступила место свету, не оставив после себя ни следа, ни тени. Все было на своих местах, все выглядело так же безупречно, как накануне вечером, и именно это больше всего раздражало Констанс — будто ее разговор с отцом, ее бессонная ночь, ее сомнения и страхи не имели никакого значения для этих стен.

Она оделась быстро, почти не глядя в зеркало. Отражение казалось чужим — слишком спокойным, слишком собранным для человека, который собирался услышать правду, способную изменить все. Хотя, казалось бы, чем еще ее можно было удивить? Волосы она убрала в строгую прическу, не оставив ни одной пряди свободной, словно это могло удержать мысли в порядке.

Записка лежала на столе, там, где