Призраки благородного прошлого - Люсия Веденская

— За нас обоих, Конни.

Она смогла только кивнуть в ответ:

— Я узнаю.

Он на мгновение протянул руку, но не касаясь ее:

— Будь осторожна.

Она почти улыбнулась:

— Я всегда осторожна.

— Нет, — тихо сказал он. — Ты всегда смелая.

Она отвернулась первой.

Экипаж уже ждал у крыльца. Лошади нетерпеливо переступали копытами, туман стелился по гравию. Констанс поднялась внутрь, не оглядываясь на дом.

Но, когда колеса тронулись, ей все же показалось, что в одном из окон второго этажа кто-то стоит. Это был не Стэнхоуп и не Томас, и уж точно не Хамфри.

Сам дом смотрел ей вслед.

Экипаж тронулся плавно, без рывка. Гравий под колесами зашуршал глухо и однообразно, будто заранее знал, что путь будет долгим. Констанс откинулась на спинку сиденья, но уже через минуту выпрямилась снова — сидеть спокойно оказалось почти невозможно.

За окном тянулись поля.

Если бы ее спросили, какое сейчас время года, она бы не смогла ответить. Небо было серым, но не зимним. Земля — тусклой, но не осенней. Деревья стояли безжизненными силуэтами, но не казались ни голыми, ни зелеными.

Будто мир застрял где-то между сезонов. Ни весны, ни лета. Ни конца, ни начала.

Колеса продолжали равномерно стучать. Констанс попыталась сосредоточиться на дыхании.

«Спокойно», — сказала она себе. Спокойствие не отзывалось в ответ.

Она смотрела в окно, но взгляд ее скользил, не задерживаясь ни на чем. Пейзаж повторялся с почти пугающей точностью: поле, редкий кустарник, ограда, еще поле. Все одинаково серое, одинаково неподвижное.

Время будто перестало течь.

Она подалась вперед, отодвинула занавеску сильнее, словно надеялась, что за следующим поворотом дорога внезапно оживет. Но повороты лишь возвращали к тому же самому виду.

— Прекрасно, — прошептала она. — Даже мир решил не меняться, пока я не узнаю правду.

Она провела пальцами по обивке сиденья, затем снова выпрямилась. Нога невольно начала отбивать ритм, пальцы теребили перчатки.

Нетерпение было почти физическим. Ей хотелось, чтобы экипаж мчался быстрее. Чтобы дорога закончилась. Чтобы разговор с отцом состоялся немедленно.

И одновременно… Она боялась. Мысль о том, что отец знал что-то страшное и молчал, была тяжелее любой призрачной угрозы. Сколько еще секретов хранил он? Сколько еще тайн скрывалось в мире вокруг?

Если он действительно знал о смерти Томаса…

Если не рассказал ей правды о доме…

Если знал что-то о Стэнхоупе…

Она закрыла глаза.

Перед внутренним взглядом вспыхнуло то давнее мгновение — короткое и острое, когда она увидела смерть Томаса. Тогда она решила, что достаточно просто разорвать помолвку и отойти в сторону. Что будущее можно изменить, если не идти ему навстречу.

Но Томас все равно поехал в тот дом. Почему? По настоянию ее отца? Или по собственной глупости?

Экипаж качнулся на кочке, и Констанс резко открыла глаза.

— Быстрее, — произнесла она вслух, хотя кучер, разумеется, не мог ее услышать.

Мир за окном не ускорился. Он продолжал существовать в одном и том же состоянии — без сезона и без конкретного оттенка, не обещая перемен еще долгие минуты и часы дороги. Она вдруг поняла, что дорога похожа на ее нынешнюю жизнь: все вокруг застыло, а внутри царит хаос.

Она пересела на противоположную сторону, потом снова вернулась, словно могла найти удобную позу для мыслей.

«А если я не готова?» — мелькнуло внезапно.

Если правда окажется хуже догадок? Если отец подтвердит, что все это — часть какого-то плана? Если Стэнхоуп не просто случайный претендент, а…

Она не позволила себе додумать.

Снаружи туман начал редеть. Вдалеке показались очертания города — сначала едва различимые, затем все более четкие.

Лондон. Как всегда серый, но живой. И вдруг пейзаж перестал быть однообразным. Появились люди, телеги, дым из труб, шум.

Мир снова двигался и Констанс уверенно выпрямилась. Нетерпение сменилось напряженной решимостью. Теперь дороги словно не было, лишь виднелся в ее мыслях грядущий разговор.

И, возможно, впервые за все это время, она боялась не призраков и будущего, а живого человека в настоящем.

По мере того как экипаж приближался к Лондону, пейзаж постепенно обретал все больше очертаний и утверждал характер, словно мир, до сих пор застывший в бесцветной неопределенности, внезапно вспомнил, что обязан жить. Сначала появились лишь редкие строения — темные крыши, вытянутые дымовые трубы, ограды, за которыми угадывались сады; но очень скоро дорога стала оживленнее, и колеса уже не скользили по пустоте, а сталкивались с городским шумом, запахом угля и голосами прохожих.

Констанс смотрела в окно, но уже не рассеянно, а внимательно, почти напряженно. С каждым кварталом сердце ее начинало биться медленнее и тяжелее, словно в груди оседал свинец. Она знала эти улицы слишком хорошо — здесь прошли ее детские прогулки под строгим присмотром гувернантки, здесь она впервые поняла, как следует держать спину, чтобы соответствовать ожиданиям, здесь же научилась улыбаться ровно тогда, когда этого требовали обстоятельства.

И все же сегодня город не встречал ее.

Он не был враждебен, скорее равнодушен, но даже это отношение разбивало ей сердце. Дома стояли с той же строгой симметрией, что и прежде, окна смотрели на улицу безразлично, будто никогда не знали ее лица. Даже шум казался приглушенным, словно все звучало через плотную ткань одеяла, натянутого на голову с надеждой спрятаться от призраков.

Экипаж свернул в знакомый переулок.

Констанс снова невольно выпрямилась, вытягиваясь максимально сильно, как выпрямлялась всегда перед личной встречей с отцом. Привычка оказалась сильнее внутреннего рпереживания. Пальцы ее медленно сжали край сиденья, но взгляд оставался спокойным.

И вот показались ворота.

Черные, кованые, с тем самым узором, который она знала наизусть с детства. Каменные колонны по обе стороны казались выше, чем прежде, а дом за ними — строже и холоднее.

Когда экипаж остановился, тишина показалась почти оглушительной.

Констанс не спешила выходить. Она смотрела на фасад, на высокие окна, за которыми когда-то училась читать при свете лампы, на балкон, где однажды, совсем юной, пыталась представить, какой будет ее жизнь. Все было на месте — и в то же время все казалось чужим.

Дом не выглядел запущенным. Напротив, он был ухожен, аккуратен, безупречно выдержан в своей респектабельной строгости. Ни одного облупленного карниза, ни единой трещины в камне. Здесь не было шепотов в стенах и вспышек камина, не было сквозняков, будто нарочно сбивающих дыхание.

Здесь все было правильно, и именно это настораживало.

Она вдруг поняла, что не ощущает ни малейшей теплоты. Ни волнения, ни ностальгии. Только холодную ясность, словно перед ней стояло