Призраки благородного прошлого - Люсия Веденская

на стенах, на остатках мебели, словно здесь давно не было ни людей, ни движения. Впрочем, скорее всего так и было — нежилые комнаты убирать было просто ни к чему, а уж заходить в грязные помещения и подавно. А вот камин был потухшим, но не заброшенным — в нем еще можно было различить следы недавнего огня, как если бы кто-то время от времени возвращался сюда, только чтобы убедиться, что место не окончательно забыто. И именно камин позволял поддерживать ощущения жизни, пока все остальное в комнате приходило в запустение.

— Здесь, — сказала Констанс. Она прошла в центр комнаты, остановилась, огляделась. — Стол сюда.

Стэнхоуп кивнул и вышел, не задавая лишних вопросов.

Констанс осталась одна. Вернее, не одна.

— Ты действительно собираешься это сделать, — разочарованно протянул Томас.

Она не обернулась:

— Да.

— Ты не знаешь, кого позовешь.

— Знаю.

— Нет, — он сделал шаг ближе. — Ты думаешь, что знаешь.

Констанс повернулась к нему:

— Я позову ее.

Томас выжидающе посмотрел на нее, явно ожидая пояснений.

— Мать, — добавила она.

Томас закрыл глаза на мгновение.

— А если придет не она?

Девушка выдержала паузу.

— Тогда мы узнаем, кто еще может прийти.

Призрак смотрел на нее долго, внимательно, словно пытаясь понять, где заканчивается ее упрямство и начинается решимость.

— Ты изменилась, — сказал он наконец.

Она чуть улыбнулась.

— Я просто перестала делать вид, что не вижу.

В этот момент в комнату вернулся Стэнхоуп. Он нес небольшой стол — не тяжелый, но достаточно устойчивый, все, как описывала Констанс. Поставил его в центр, отступил на шаг, оценивая.

— Подойдет?

— Да.

Следом появились свечи — не новые, слегка оплывшие, с неровными краями. Девушка расставила их сама, не торопясь, подбирая расстояние, проверяя, как падает на них свет и предполагая, где можно будет увидеть отблески огня.

Пламя вспыхивало одно за другим, и с каждым огоньком комната будто собиралась в единое пространство, теряя размытые границы.

— Круг, — сказала она.

— Что? — не понял Стэнхоуп.

— Нам нужен круг.

Он огляделся:

— У нас нет ничего, чтобы его начертить.

Констанс опустилась на колени, провела пальцем по пыли на полу и удовлетворенно показала своим собеседникам грязный указательный палец:

— Есть.

Она начала рисовать.

Линия получалась неровной, местами прерывалась, но она не останавливалась, проводя круг медленно, почти сосредоточенно, как будто от точности этого движения зависело больше, чем просто форма.

Стэнхоуп наблюдал, Томас — тоже.

— Это что-то значит? — спросил он.

— Да, — ответила она. — Это граница.

— Между чем и чем?

Она подняла на него взгляд:

— Между нами и тем, что придет.

Когда круг был завершен, Констанс поднялась. Свечи горели ровно. Стол стоял в центре. Пыльная линия замыкала пространство.

Внешне все оставалось почти нетронутым за исключением пары деталей, но комната значительно изменилась по ощущением.

— Теперь, — сказала она, — остается только начать.

И впервые за все время в ее голосе прозвучало сомнение, но очень быстро сменилось ожиданием.

Глава 22. Голос, который не звали

После всех приготовлений, чувствуя эмоциональное истощение, Констанс по собственным меркам довольно малодушно, но на самом деле здраво предложила Стэнхоупу прерваться на чай.

Тот оказался джентльменом весьма услужливым, так что им не пришлось звать ни дворецкого, ни горничную — мужчина сам заварил ароматный напиток и даже нашел хлеб, масло, сыр и мармелад к столу, чтобы немного перекусить.

Констанс восприняла эти приятно растянувшиеся минуты спокойствия как настоящее расслабление, сумев перевести дух между бесконечными размышлениями о смерти и потустороннем мире, которых раньше она бесконечно старались избегать, а теперь добровольно шла навстречу.

Когда они вернулись наверх после чая, комната на втором этаже встретила людей иначе, чем час назад.

Она не сразу поняла, в чем именно разница. Все выглядело почти так же: стол в центре, свечи по кругу, линия, выведенная ее пальцами по пыли, — неровная, но замкнутая. Камин — темный, как и прежде, с остатками углей, которые, казалось, никогда не остывали до конца судя по виду, но на деле совершенно точно были холодны. И все же что-то было не так.

Констанс остановилась у порога и не стала входить сразу.

В воздухе стояла неподвижность, слишком плотная, чтобы быть естественной. Как будто комната не просто пустовала — она ждала. Не ее. Чего-то другого.

— Вы тоже это чувствуете? — спросила она тихо.

Стэнхоуп, стоявший за ее спиной, сделал шаг вперед, вглядываясь внутрь.

— Если вы имеете в виду, что здесь холоднее, чем должно быть, — да, — сказал он. — Если же вы подразумеваете нечто более… содержательное, то я предпочел бы услышать это от вас.

Томас себя никак не проявил, Констанс тоже не ответила, но вошла в круг.

Девушка сразу почувствовала, как пол под ногами будто стал чуть мягче, как если бы под слоем досок скрывалось нечто, способное отозваться на давление. И вряд ли это просто была дряхлая древесина — не могла же она измениться меньше даже, чем за сутки. Констанс опустила взгляд — линия, которую она провела, была частично стерта. Не полностью, но достаточно, чтобы нарушить цельную форму.

— Я этого не делала, — сказала она, будто оправдываясь перед самой собой.

Стэнхоуп подошел ближе.

— Вряд ли это сделали слуги, — заметил он.

Свечи стояли не так, как их оставили. Одна была отодвинута ближе к краю круга, другая выглядела так, будто горела существенно дольше всех тех свечей, что Констанс лично потушила перед чаем. Она была готова поклясться, что даже увидела легкий дымок, поднимающийся именно от этой свечки, но была уверена, что не оставила ни единого огонька в комнате перед своим уходом.

Девушка наклонилась и коснулась фитиля.

Холодный.

— Мы еще даже не начали, — тихо сказала она.

— Возможно, — отозвался Стэнхоуп, — для дома это не имеет значения.

Она подняла взгляд не стала возражать. Сказать ей было нечего, ведь странность была не просто видима, а почти осязаема.

Она опустилась теперь уже на колени, провела пальцем по полу, восстанавливая линию. Пыль поддавалась неохотно, словно сопротивлялась, рассыпаясь и тут же вновь смещаясь, будто ее касались не только живые женские руки.

— Это не просто круг, — сказал Стэнхоуп, наблюдая за ее движениями. — Вы ведь не верите в геометрию как в защиту?

— Я верю в границы, — ответила она.

— И вы уверены, что их можно провести?

Она не ответила.

Свеча вспыхнула, когда она поднесла к ней огонь. Пламя поднялось выше обычного, дрогнуло и на мгновение потянулось в сторону, как будто отзываясь на дыхание, которого в комнате не было.

— Не делай этого, — прозвучал голос.

Констанс не обернулась.

Томас стоял у камина, но в