Спор на любовь - Рия Адри

Таисия стояла ближе всех к окну и смотрела прямо на птицу. Ника пыталась оттащить её назад, но Таисия не двигалась. Глаза у неё сияли странно: серый тускло, янтарный — густым золотом.

— Это не обычная птица, — сказала я.

— Нет, — ответил ректор. — Это родовой вестник.

— Чей?

Пауза получилась слишком короткой, чтобы подготовиться к ответу.

— Воронов, — сказал Демьян.

Я медленно повернулась к нему.

— Ваш?

— Нет.

— Но вашего рода.

Он не двинулся ближе. Только воздух между нами стал холоднее, плотнее, как перед грозовым ударом.

— Да.

Замечательно.

Просто замечательно.

Мы начали день с его маршрута, продолжили его меткой, затем его личным отбором, а теперь в окно моей башни билась родовая птица Воронов. Если академия пыталась убедить меня, что в стороне от Демьяна будет безопаснее, она выбрала странную форму доказательства.

— Что делает родовой вестник у восточной башни? — спросила я.

Демьян смотрел на кристалл.

— Пытается попасть к тому, кого несёт.

— К кому?

— К тебе.

Метка снова болезненно дёрнулась.

Я положила ладонь поверх перчатки и удержала дыхание ровным.

Не время бояться.

Страх уже был. Тёплый, неприятный, очень живой. Он сжимал горло, холодил пальцы, заставлял тело просить: беги к башне, беги быстрее, там девочки. Но если бежать без головы, можно прибежать прямо туда, куда нас ведут.

— Если он родовой, вы можете его остановить? — спросила я.

— Могу.

— Без моего участия?

Демьян посмотрел на меня.

— Если он несёт приказ тебе — нет.

— Какой приказ?

— Узнаем, когда вскроем вестника.

Сольвей на кристалле вдруг вскрикнула. Звук не прошёл, но я увидела, как она отступила от окна. Рябинка вырвалась из чехла сразу тремя тонкими плетями, вцепилась в край стола и потянулась к стеклу.

Трещина стала шире.

Кира подняла стул.

— Кира, нет, — сказала я, хотя она меня не слышала.

Демьян уже шёл к двери.

— Стойте, — резко произнёс ректор. — Ворон.

Демьян остановился у порога, но не обернулся.

— Если ты войдёшь в башню без ограничений, система укрепит личный отбор.

— Если я не войду, птица пробьёт стекло и вложит приказ в ведьминский контур. Выбирайте, ректор.

— Ты можешь усилить метку.

Я поправила край папки в руках. Бумага, печати и ровные строки всё ещё оставались моим самым надёжным способом не сорваться.

— Могу.

— И?

Демьян повернул голову.

В серых глазах была сталь.

— И я не собираюсь стоять здесь, пока кто-то лезет в мою связку.

Тишина в кабинете стала ледяной.

Мою связку.

Не “в её контур”.

Не “к адептке Вельской”.

Мою.

Я услышала. Ректор услышал. Госпожа Тарская услышала, потому что её лицо сразу стало жёстче. Даже магистр Торн, который всё это время смотрел на регистр, поднял глаза.

Я подошла к Демьяну.

Не слишком близко. На расстояние, с которого можно было говорить тихо и быть услышанной.

— Я не ваша связка.

Он посмотрел на меня сверху вниз.

— Сейчас — да.

— Нет.

— Система считает иначе.

Демьян стоял слишком спокойно для человека, вокруг которого снова трещали правила. Именно это спокойствие раздражало сильнее всего.

— Я считаю иначе.

— Тебя это не спасёт, если птица войдёт.

— А вы?

— Я — спасу.

Вот оно.

Вся опасность Демьяна Ворона в двух словах.

Не просьба. Не обещание. Не “попробую помочь”. Он говорил так, будто исход уже решён, потому что он решил. Такая уверенность могла бы успокоить, если бы не стоила слишком дорого. Он мог спасти. А потом назвать это правом.

Я посмотрела в кристалл.

Кира замахнулась стулом.

Рябинка ударила по полу зелёными плетями, Таисия вдруг подняла руку к стеклу, словно собиралась впустить птицу сама.

Нет.

Тут уже точно нельзя ждать.

— Господин ректор, — сказала я, не отрывая взгляда от кристалла. — Прошу зафиксировать: я иду в восточную башню добровольно для защиты группы и оспариваю любое усиление личного отбора. Адепт Ворон допускается только как носитель родового контроля над вестником. Без прикосновений ко мне и без изменения метки без моего прямого согласия.

Демьян усмехнулся.

Коротко.

Зло.

— Ты собираешься диктовать условия, пока стекло трещит?

— Да.

Ректор уже взял перо.

— Зафиксировано.

— Вельская, — сказал Демьян тихо.

— Да?

Я дала себе секунду на вдох. Ответ лежал на языке, но воспитание всё же удержало меня от лишней резкости.

— Если птица ударит в тебя, я изменю метку, даже если ты будешь против.

Голос был ровный.

В нём не было бравады.

Он просто предупредил, что нарушит моё условие, если сочтёт нужным. И сделал это при свидетелях. Не прятал. Не смягчал. Не украшал заботой.

Внутри стало очень холодно.

— Тогда это тоже зафиксируйте, — попросила я ректора. — Адепт Ворон заранее заявил о возможном нарушении моего согласия.

Демьян смотрел на меня.

Ректор записал.

— Зафиксировано.

— Теперь идём, — сказал Демьян.

Мы вышли из кабинета быстро.

Коридоры центральной башни тянулись узкими тёмными полосами. Лампы по стенам вспыхивали одна за другой, открывая нам путь. Ректор шёл впереди, мантия развевалась у ног, магистр Торн держал серебряную рамку регистра, госпожа Тарская следовала с лицом человека, который уже готовит отчёт, где виноваты будут все, кроме неё.

Демьян двигался рядом со мной.

Молча.

Я чувствовала его напряжение, хотя он не касался меня. Его магия шла по полу тонкой тёмной полосой, обгоняя нас и исчезая за поворотами. Она искала путь. Проверяла двери. Трогала контуры.

Метка на запястье отзывалась на каждое движение.

Это было унизительно. Не больно уже, но неприятно. Чужая магия внутри моего допуска реагировала на него быстрее, чем я успевала подумать. Словно тело башни, маршрут, знак и сам Демьян говорили на одном языке, где моего “нет” пока не существовало как полноправного слова.

Мы свернули на крытый мост.

За стеклянными стенами бушевала гроза. Молнии били в купол, сползали по нему синими жилами и исчезали в чёрной бездне вокруг скалы. Внизу светились окна корпусов, вдоль мостов двигались служащие и адепты, но при виде ректора и Демьяна все прижимались к стенам.

На середине моста Демьян вдруг остановился.

— Что? — спросил ректор.

Демьян поднял руку.

Все лампы на мосту погасли.

Я замерла.

В темноте остался только свет грозы за стеклом. Синие вспышки выхватывали лицо Демьяна резкими кусками: скулы, линию рта, холодные глаза.

— Сзади, — сказал он.