(не) желанная жена офицера Басманова - Анна Арно

— Ты ведь поранился? — спрашиваю, припоминая, как он выламывал дверь в бане. — Твое плечо… болит?

— Пустяки. Немного потянул просто. До свадьбы заживет, — усмехается он, складывая горсть мелких веточек в печку. Сверху кладет бревнышки покрупнее и поджигает зажигалкой, в надежде, что разгорится. Но пока, по меньшей мере, становится хотя бы чуть светлее.

— И ты ничего не сказал? Еще и тяжести таскаешь, меня, сумки, — я злюсь на него отчего-то.

— Поверь, разбойница, у меня бывали травмы и посерьезней, — опять отмахивается. — Так что это даже внимания не стоит и… — он осекается.

Потому что я, дождавшись пока он закончит возиться с печкой, уже принимаюсь расстегивать на нем злополучную рубашку, которой он так и не нашел замену потеплее. Еще мне что-то говорит, мол я холодно одета.

— Эй, что ты делаешь? — ворчит вроде, но поддается, когда я принимаюсь осторожно стягивать с него рубашку и ощупываю место ушиба.

— Ой, мамочки, — шепчу я, изучая с фонариком огромную гематому на широченном плече. — Это же наверно жутко больно.

— Ничего подобного, мне правда не…

— Замолчи! — перебиваю я его. — Ты должен был сразу сказать, а не… Что же делать? — всхлипываю я. — Точно! Нужно приложить холод.

Вскакиваю на ноги и пулей вылетаю из избушки. Тут же у крыльца собираю немного снега, леплю из него снежок.

— Ты безумная, — Бесо уже стоит надо мной в распахнутой рубашке. Интересно, ему хоть иногда бывает холодно?

— Зато ты шибко умный! — фыркаю обижено. — Взрослый мужик, а все как мальчишка боишься, что кто-то узнает, когда тебе больно… — тут я осекаюсь, осознавая, что об этом говорить не стоит.

Ведь это секрет.

Всего раз в детстве я видела, как этот непрошибаемвй робот… плакал.

У соседей тогда умер пес, который рос вместе с Бесом с самого рождения. А я случайно стала свидетелем человечности басманского дьявола, когда он прятался от всех в дровейнике, чтобы позволить себе проявить эмоции. И это произвело на меня настолько неизгладимое впечатление, что я даже вышла из своего укрытия и отдала последнюю конфету, которую родители привезли мне из города, лишь бы порадовать его. И он… улыбнулся, что покорило меня еще сильнее. Потрепал меня по волосам и взял обещание, что я никому не расскажу о том, что видела.

А я бы даже если бы рассказала — никто бы не поверил. Я бы и сама на слово не проверила в такое. Я ведь и тогда думала, что этот робот вообще не знает что такое эмоции. А оказалось, что он просто очень хорошо умеет их скрывать.

А потом не стало моих родителей. И тогда Бесо вернул мне «долг»: пока взрослые были заняты похоронами, он меня с рук не спускал. Уговаривал поесть, поспать, поплакать. А я тогда будто замерзла, пытаясь осознать своим детским мозгом, что мама с папой больше не вернутся.

Надо же… я совсем об этом забыла…

Забыла, что он всю жизнь был рядом.

Глава 27. Мария

Бес смотрит на меня сейчас задумчиво:

— Ну и зачем вышла? Боялась же…

— Уже не боюсь, — поднимаюсь на ноги и возвращаюсь в избушку.

Бесо по пятам за мной.

Вытаскиваю из сумки отцовский спальник, распаковываю его и стелю на пол у буржуйки:

— Садись.

— Маш, не выдумывай, у меня правда всё в по…

— Сядь, я сказала! — приказываю я, не выдерживая его сопротивления. — И позволь хоть что-то для тебя сделать, Бесо!

Он смотрит на меня как-то растерянно, и… опускается передо мной на колени на горемычный спальник:

— Я весь твой, — пожимает плечами и видно, что это ему дается с болью.

Но упирается при этом как баран!

Просто потому что совсем не привык жаловаться. Они с Борей будто две крайности. Один нытик, второй наоборот кремень даже там, где не надо. И это тоже оказывается дико бесит!

Скидываю дурацкие галоши, встаю на спальник, и подхожу к Бесо ближе:

— Будет неприятно, — бормочу, будто заранее оправдываясь. — Но это должно уменьшить боль и снять отек, — обещаю я прежде, чем приложить снежок к его плечу.

Бесо просто молча кивает. Но я почему-то считаю себя обязанной продолжить объясняться:

— Мы проходили первую помощь в универе. Так что… не переживай, я знаю, что делаю.

Ни черта я конечно же не знаю. Но мне почему-то очень хочется оказаться для него сейчас хоть сколько-нибудь полезной. Как та конфета из-за которой он должен улыбнуться.

— Я не переживаю, Маш. Делай уже, что задумала, — он вдруг подхватывает мою руку со снежком, и сам кладет ее себе на плечо. — Ммм, — пытается подавить стон.

— Прости-прости, — шепчу я в панике, уже сама жалея, что принудила его меня слушаться. — Представляю, как это неприятно. Но это правда должно помочь. Там было что-то про сужение сосудов и…

— Расслабься, — он еще меня успокаивает. — Даже если бы ты сейчас сказала, что мне поможет только топор, я бы все равно повелся.

— П-почему?

Вместо ответа, он подается ко мне ближе, и вдруг… упирается лицом в мой живот.

А я так и застываю с куском снега в руках. Наблюдаю, как этот огромный демон льнет ко мне щекой, дышит так тяжело. И в свете пламени из очага на его мощном плече начинает таять лед…

— К-кажется все же разгорается, — бормочу я, пытаясь скрасить образовавшуюся неловкую паузу.

— Хотелось бы верить, — выдыхает он едва слышно. И ощущение такое, что он говорит вовсе не о печке.

Моя рука как-то на автомате тянется к его голове и пальцы зарываются в темные волосы с проблесками серебра. Нерешительно поглаживаю его голову, сама не осознавая, почему это делаю.

— Я так устал, Машка, — хрипит Бес, протираясь носом в непосредственной близости от резинки моих трусов, благо скрытых под вязанным платьем. — Сил больше нет держаться.

Низ живота стягивает какое-то сладкое чувство, непривычное, но приятное. Но если честно, это весьма странная реакция на обычные, вроде, слова уставшего человека.

Обычные ведь?..

— Еще бы, — отзываюсь тихо. — Вторые сутки пошли, как ты не спишь. Может и хорошо, что машина сломалась. Тебе отдохнуть бы надо. Еще и плечо повредил.

Снег в руке совсем растаял, но пальцы после него все равно остаются ледяными, поэтому я продолжаю осторожно поглаживать его кожу вокруг ушиба.

— Хоть немного лучше стало? — спрашиваю.

— Еще как, — отзывается он, ловит мою руку, и… целует ладонь. — А ты все никак не согреешься. Лезь давай в спальник, грейся, — он отстраняется от меня, явно