Попал! В хоршие руки. Лазейка-портал 2 - Мартиша Риш

Я хотел поблагодарить жену, пасть перед ней на колени, вымолить прощение, осыпать ее ноги тысячей поцелуев, преподнести все дары, о которых, она, возможно, мечтает. И я стремглав ворвался в свою спальню, стучать не стал, дверь грохнула по косяку, с саламандры посыпались искры. И точно такие же искры упали на ковер. Только летели они уже из моих глаз. Никогда я еще за столько лет жизни не видел свального греха. И уж точно не думал, что замечу в этом пороке своего сына, белокурого безгрешного Анджела.

Кровать смята, посреди нее точно так же смят раб, похоронен под двумя юными телами. Рубашка сына нашла свое упокоение на полу, сорвана, опорочена пятнами алой крови. Моя падчерица обнажена, только длинные волосы прикрывают ее юное тело, да портупея. Как же невыносимо мне стыдно. Невольник жарко стонет. А волосы на моей голове уж давно встали дыбом, дышать нечем, губы слиплись, а в груди только сильней разгорается гнев, страх и ощущение непоправимой потери.

— А-а-а-а-а! — сладко, как мне показалось, заголосил раб. Стыдно так, что хочется немедленно умереть. Уйти? Сбежать из своего собственного логова к тому бесу? Остановить? Накинуть простыни?

Аня вскинула голову. Моя падчерица одета? Есть ещё смысл, так скажем, спасать? Да, на девице определенно есть майка, похожая на портупею, короткие штанцы. Все это по моде Земли. Да и сын мой из всего наряда потерял только рубашку.

— Дай зелёнку. То есть дайте. Мы выковыряли занозу.

— Что? — не сказать, что я был ошеломлен. Нет, просто убит этой невинной синью девичьих глаз.

— Зелье с тумбы. Мы им уже все перемазались, отец. Лекаря нужно как следует вразумить.

— Какого лекаря?

Рука сама собой потянулась к тумбе, я сжал в руке пузырек, половина его выплеснулась на меня, вторая на ковёр. Эти юнцы, они что, решили перекрасить несчастного невольника в гоблина или дриада? Сказали бы, я бы лучше купил им другого раба. Невольник стих. Умер, должно быть. Падчерица уж слишком крепко держит его за горло.

— Теперь только выбросить, — бесстрастно вздохнула девица. Мне стало жутко от ее взгляда. Все-таки ведьма, хоть и не вошла еще в свою силу. А ну как проклянет и что тогда?

— Может быть, он еще жив? Я могу укусить, это поможет, если жизнь еще не ушла…

Дальон резко распахнул глаза, дёрнулся вверх всем своим телом, забился в крепких руках Анджела, тот приналег на невольника, раб быстро стих.

— Давайте сюда, что осталось, я на курсы первой помощи зря, что ли, ходила? Вот и пригодилось. Сейчас мы ему повязочку на руку наложим, а потом затылок подбреем. Там ссадина.

— Аня очень умна, — с достоинством объявил сын, — Ее учили как следует обращаться с ранеными. Городской лекарь против нее — жалкая жаба.

— Не следует так говорить о людях.

Я подал пузырек в руки Ани, с легким смущением заметил, что мои собственные пальцы при этом трясутся. Нет, заглянуть в глаза юной ведьмочке даже мне жутко. Интересно, где ее мать? И что станет с нами со всеми, если юнцы заморят гаремника. Должно быть, Светлана расстроится и выльет весь гнев на меня, как на старшего или на моего сына, раз уж он осмелился принять во всем этом участие.

И все же, как легко на душе. Раба всего-то залечат до смерти при самом плохом исходе дела. Или хорошем? Сам я не готов его убивать, хоть парень и заслужил смерть в обмен на угрозу всем нашим жизням. Кто знает, что он сотворит в следующий раз? Может, стоит запирать его в кладовой, когда в доме есть другие люди? Над такой волей, как у Дальона, не властен даже рабский ошейник. Каких бы он вершин мог достичь, если бы только направил свои силы в лучшее русло, осел упрямый!

Впрочем, он сам виноват и получает заслуженное наказание. В следующий раз подумает перед тем, как предаст. Толку никакого, но лет этак через двадцать, может, и поумнеет немного. Детство людей длится слишком уж по-разному. Некоторые из них взрослеют к пятнадцати годам, другие остаются детьми лет до сорока.

Зелень листвы плеснулась на бок раба, перекрасила багрянец небольшой раны. Парень взвыл в голос. Анджел еле сдерживает его, все мышцы вздулись на теле почти еще мальчишки. Аня тянет алые губы, чуть не облизывается, будто бы хочет впиться зубами в теплую плоть, будто бы то было не лекарство, а соус к желанному блюду. И мне становится жутко. Да, мы вампиры! Мы пьем по глотку людскую кровь! Но никогда не едим живого!

— Фууух! — выпустила из себя воздух милая с виду девушка, — Я подую и больно не будет. Анджел, держи его крепче.

Знать бы, что ведьмочка имеет в виду. Укусит? Съест живьём невольника? Мне худо, кровь стынет в жилах, думать я не могу, бежать тоже, хочется просто прикрыть глаза. Главное, мой сын участвует в этом во всем. Свальный грех уже не кажется самым страшным из того, что могло случиться в моем логове.

— Добейте! Молю! — рвется раб, он белый, как полотно, губы парня совершенно иссохли. И мне страшно сделать хоть шаг вперед. К своей собственной постели.

— Хахахаха, — звонко смеется девушка, — Это только зеленка. Анджел, переверни его на живот. Как здорово, что я ношу в сумочке всю аптечку.

— Ты такая умелая, Аня, — говорит мой сын. Никогда раньше я не замечал в нем такой жёсткости.

— Спасибо. Завтра уже начнет заживать. И зачем только мама лекаря вызывала? Здесь же просто ссадины. Вот когда я сама с велосипеда упала, там действительно врача нужно было вызывать — вывих был.

Невольник скребет пальцами по белоснежному атласу постельного белья. Я не смог это видеть, отступил назад. Парня всего-то лечат, может быть, он даже поправится. Ну а если нет, так и нет. Главное, дети наши стали ближе, почувствовали родство. Это же чудо. Иначе бы на месте невольника мог оказаться Анджел. А так я почти уверен, что юная ведьмочка пожалеет своего названного брата, не станет мазать зеленкой.

Я вырвался за дверь, бросился вперёд по коридору. Особняк опустел, темные своды нависли над бесценными, расшитыми коврами. Ноги тонут во мраке дома, шаги почти не слышны, мне мерещится, будто бы я погиб, будто меня уже проткнули осиновым колом, а тело мое обращено в пепел. Ни звука кругом, ни отблеска огонька. Поворот коридора, зал, окутанный мраком, звёздная ночь за окнами, тёплый ветерок будоражит раздернутые портьеры.

У окна