Оборванная связь - Рина Рофи

Она замолчала, и тишина стала тяжёлой.

— А потом… пришли Они. Не демоны, не люди. Другие. Кто — уже и не важно. Шли за мощью, за энергией разломов. Селиван встал на пути. Он был духом места, его сила была в этом лесу, в этой земле. Он мог рассыпаться туманом, мог стать ураганом… но против отточенной, чужой магии… — она махнула рукой, жест был внезапно резким, сметающим невидимую пыль с годов. — Не стало его. Рассыпался на глазах, стал утренним туманом над болотом, да так и не собрался больше.

Я не дышала, слушая. История была непохожей, но боль… боль была той же. Та же беспомощность. Та же пустота после.

— И что же вы? — прошептала я.

— А что я? — Ягиня пожала плечами, но в этом жесте не было безразличия, была принятая, выстраданная решимость. — Плакала. Выла по ночам так, что волки вторили. Потом злилась. Потом… поняла, что лес без него осиротел. И что если я дам себе сгинуть в тоске, то и его память умрёт вместе со мной. Его резьба на ставнях облупится, тропы зарастут, а дух места окончательно угаснет.

Она посмотрела на меня прямо, и её глаза горели тем самым внутренним огнём, который не могли погасить века.

— Вот я и осталась. Стала не просто Ягой, а Стражем. Этого места. Его памяти. Разломов, что он любил. И всех, кто, как ты, с потерянной душой к моему порогу прибредёт. Чтобы помогать. Чтобы напоминать, что любовь — это не только боль утраты. Это и сила. Та самая, что держит ставни от падения, а лес — от забвения.

Она допила чай и поставила чашку со стуком.

— Так что не думай, что ты одна такая, милочка. Мы все тут, на этих границах, немного похожи. Носим в себе кого-то. И от того, как мы с этой ношей обходимся — как с якорем на дне или как с парусом, — зависит, куда нас вынесет. Ты выбрала бег. Я — стражу. Что то не одна в тебе смерть смотрю, — вдруг сказала Яга

Я вздрогнула, будто от прикосновения ледяной иглы. Чашка чуть не выскользнула из пальцев. Её слова — тихие, но безжалостно точные — пронзили ту самую, самую глубокую и самую тайную рану. Ту, о которой не знал даже Дима.

Я подняла на неё глаза. Ягиня смотрела на меня не с жалостью. С тем же пронзительным, всевидящим знанием, с каким раньше смотрела сквозь мои тёмные волосы. Она видела не просто вдову. Она видела мать, потерявшую дитя.

— Как… — голос сорвался на хрип. — Как ты узнала?

Она покачала головой, словно ответ был очевиден.

— Пустота-то в тебе не простая, Мария. Не та, что после ухода взрослого любимого остаётся. Она… мельче. Глубже. Как будто вырвали не часть сердца, а самый его корень. Тот, что только-только начал пускать ростки. Такая пустота бывает только от одной потери. От той, что случилась раньше времени.

Она помолчала, дав мне перевести дух.

— Когда он от тебя уходил на ту границу… ты была уже не одна? Душу под сердцем носила?

Я не смогла ответить. Просто кивнула, сжимая веки, чтобы удержать новые, уже совсем другие слёзы. Слёзы не по мужу, а по тому, кто даже не успел стать кем-то. По крошечной, едва зажжённой искре смешанной крови — демона и ходячей. Нашей надежде. Нашей тайной радости в самые тёмные дни противостояния с Артамаэлем.

— Мы… мы только узнали, — прошептала я, и слова были похожи на стон. — Ещё даже не привыкли к этой мысли. А стресс… давление отца… его ненависть, которая витала в воздухе, как яд… — я выдохнула, чувствуя, как давно забытая, острая как в первый день боль прорезает внутреннее онемение. — Я потеряла его. Почти сразу. Белет… он узнал на границе… А потом… потом уже и его не стало.

Ягиня тихо цокнула языком — звук, полный сострадания и горькой мудрости.

— Двойной удар. Не вынести и камню. А ты… живая. И даже не каменная совсем. Выгорела, но не рассыпалась.

Она подошла к полке, взяла другую, маленькую баночку, наполненную чем-то тёмным и маслянистым.

— Это — не для силы. Для памяти. Из почек черёмухи, что у ручья растёт, и из первых, самых нежных побегов папоротника, что из земли весной вылезает. — Она протянула баночку мне. — Помажь виски, когда станет невыносимо вспоминать. Не о смерти. О той короткой радости, что была. О том, что была любовь такая сильная, что даже мимолётная искорка от неё успела возникнуть. Чтобы помнила не только горечь утраты, но и сладость самого начала. Пусть даже несостоявшегося.

Я взяла баночку. Она была тёплой в ладони.

— Ты носишь в себе не одну смерть, — повторила Ягиня, уже мягче. — А две. И каждую нужно оплакать по-своему. Одну — как воина, павшего в бою. Другую… как птичку, не успевшую вылететь из гнезда. И пока ты не дашь место в душе для обеих, ты не двинешься с места. Будешь метаться между ними, как между двумя могилами.

Она положила руку мне на плечо. Её ладонь была сухой, шершавой и невероятно тёплой.

— Позволь себе вспомнить ту, маленькую. Не вини себя. Вина — тяжёлый камень, его на детскую могилку класть нельзя. Там должно быть только светлое. Пусть даже свет от одной-единственной, неслучившейся улыбки.

Я сидела, сжимая в одной руке пустую чашку, в другой — маленькую баночку, и чувствовала, как внутри рушится ещё одна стена. Та, за которой я прятала самое незащищённое, самое безмолвное горе. Я думала, что, похоронив его вместе с Белетом, я поступила правильно. Но Ягиня была права — его нужно было оплакать отдельно. Дать ему своё, тихое место в памяти.

Я не сказала ничего. Просто кивнула, чувствуя, как по щеке скатывается тяжёлая, солёная капля. Не от отчаяния. От странного, болезненного облегчения. Как будто мне наконец разрешили вспомнить. Вспомнить всё.

Слёзы просто хлынули потоком, горячие и бесконечные, как будто открылся шлюз, сдерживавший два океана горя — один по Белету, другой по тому, кто даже не стал именем.

Я не пыталась их остановить. Руки бессильно лежали на коленях, одна всё ещё сжимала пустую чашку, другая — маленькую, тёплую баночку. Я сидела, сгорбившись, и плакала. Плакала за того гордого демона с золотыми глазами, который называл меня лучиком. Плакала за тот крошечный, мимолётный