Оборванная связь - Рина Рофи

Я села на табурет у печки, повернувшись спиной к теплу. Ягиня, возившаяся у стола, кивнула одобрительно.

— Вот. Уже лучше. Похожа на себя становишься. А то прямо жуть была.

Я не ответила. Просто сидела, чувствуя, как тепло от печки проникает в кожу головы, в плечи, и слушала, как в доме снова воцаряются обычные, бытовые звуки — стук ножа, шипение масла на сковороде. И за окном, сквозь стёкла, был виден тот же лес. Только теперь он не казался просто укрытием. Он казался… союзником. А старая женщина у печи — не просто приютом, а тем, кто взялся за самую сложную работу на свете: возвращать к жизни то, что считалось мёртвым.

Чай был выпит, миски пусты. Я сидела, ощущая непривычную сытость и странную лёгкость в голове после травяного отвара. Но Ягиня на покой не собиралась. Она отставила свою чашку, встала и сделала круг по комнате, будто прислушиваясь к чему-то. Потом остановилась передо мной.

— Ну, что, Мария, — сказала она негромко, но так, что по спине пробежали мурашки. — Давай посмотрим, что там у тебя внутри осталось. А главное — что ты с этим остатком сделала.

Она не стала просить разрешения. Просто протянула руки ко мне, ладонями вверх, но не касаясь. Я почувствовала, как от её пальцев исходит лёгкое, тёплое давление. Не физическое. Энергетическое. Она «сканировала» меня.

Сначала её лицо было сосредоточенным. Потом брови поползли вверх. Потом на нём появилось выражение такого изумлённого ужаса, что мне стало не по себе.

— У-у-ух… — протянула она на выдохе, отдернув руки, будто обожглась. — Да ты… да ты что ж с собой-то сделала, девка? Это ж… это ж кощунство!

Я съёжилась, не понимая.

— Что? Что я сделала?

— Потоки! — воскликнула Ягиня, размахивая руками, словно показывая невидимые нити вокруг меня. — Ты их… ты их все перекрыла! Закупорила! Будто плотину внутри себя возвела! Да не просто так, а с запасом, с такой силой отчаяния, что я аж вздрогнула!

Она подошла ближе, её глаза горели.

— Смотри. У Ходячей есть каналы. Они как… как корни у дерева. Идут от тебя в миры, и из миров — в тебя. По ним сила течёт, связь с истоками, чувствительность к границам. Ты же… ты их не просто пережала. Ты их выжгла изнутри! Наглухо! Это же как… как человеку самому себе все вены запаять цементом! Да ты мазохистка, что ли⁈

Её слова были как удары. Я знала, что слаба. Знала, что не чувствую мир как раньше. Но чтобы такое…

— Я… я не знала, что так получится, — прошептала я. — Я просто хотела, чтобы не болело. Чтобы не чувствовать… ничего. Ни связи с ним, ни зова других миров… ничего.

— Чтобы не чувствовать⁈ — Ягиня аж подпрыгнула. — Да это всё равно что, чтобы нога не болела, её отрубить! Ты свою суть, свою природу искалечила! Теперь понятно, почему ты как пустая скорлупа! Ты не просто силу потеряла — ты отрезала себя от источника! От самой себя!

Она снова замерла, прикрыв глаза, будто пытаясь осмыслить масштаб катастрофы.

— И ведь сделано это не врагом. Не отцом твоего демона. Ты сама. Сама себя в такую могилу замуровала. Из страха. Из боли.

Она открыла глаза, и в них уже не было гнева. Была безмерная, леденящая жалость.

— Ну, ладно. Что сделано, то сделано. Плакать поздно. Теперь будем ломать. Твою же плотину. По кирпичику. Это будет… больно. Не физически. А так, как ты сама боялась — всё чувствовать. Всю боль, которую ты два века давила. Она выйдет наружу. Готова?

Я смотрела на её серьёзное лицо. На её руки, готовые снова коснуться моей ауры, но теперь уже не для диагностики, а для сноса. Я боялась. Боже, как я боялась этой боли. Но Ягиня была права. Я замуровала себя заживо. И если я хочу когда-нибудь снова увидеть свет, а не просто существовать в темноте, эту стену нужно было разрушить. Даже если за ней окажется ад.

Я сделала глубокий, дрожащий вдох и кивнула.

— Готова.

— Ну, и молодец, — Ягиня кивнула одобрительно, и в её глазах мелькнула решимость. — Сейчас начнём. Медленно. С самого краешка. Дыши. И… крепись.

Её ладони снова оказались передо мной, но теперь они не просто ощущались — они горели. Не жаром огня, а леденящим, пронизывающим жаром древней, дикой мощи. Она не черпала силу из себя — она открыла шлюзы.

На меня обрушилось не просто давление. Это был разлом. Весь тот гул, все те вибрации, что я слышала снаружи, вдруг сконцентрировались в одну точку — прямо в центре моей груди, там, где была выжженная пустота. И пошло.

Это было похоже на то, как если бы в зацементированные, мёртвые трубы под чудовищным напором хлынула ледяная, неистовая река. Только трубы эти были частью меня. Моими собственными, атрофированными каналами.

Я ахнула. Не крикнула. Из горла вырвался короткий, беззвучный выдох, будто меня ударили под дых. Сила Ягини не лечила. Она сносила. Сносила те самые, скреплённые отчаянием, внутренние плотины. Она вгрызалась в выжженные участки, разрывала спайки боли, пробивала путь туда, куда я сама запретила доступ.

Казалось, это длилось вечность. Мир сузился до этого невыносимого давления изнутри, до воя в ушах, который был отголоском моих же собственных, заглушённых когда-то криков. Я видела перед глазами вспышки — не образы, а чистую, нефильтрованную боль. Боль потери Белета. Боль потери ребёнка. Боль 180 лет одиночества. Всё, что я так тщательно хоронила, поднималось наверх единым, чудовищным валом.

И вдруг… всё прекратилось.

Давление исчезло так же резко, как и появилось. Ягиня убрала руки.

— Так, — сказала она спокойно, будто только что полила цветок, а не пыталась разломать изнутри душу демонической вдовы. — Пока только десять секунд. Больше давить не буду — разорвёт. И так с ума сойти можно.

Я не могла ответить. Я просто лежала на лавке, на которую рухнула, не помня, как оказалась там. Всё тело пронзала мелкая, неконтролируемая дрожь, как после удара током. Пот — холодный, липкий — тек по вискам, по шее, под одеждой. Дышала я короткими, прерывистыми всхлипами, будто только что разгрузила не метафорические, а самые что ни на есть реальные вагоны. Всё ныло. Каждая клетка. Но особенно… особенно то место внутри. Там, где раньше была глухая стена, теперь зияла свежая, невероятно болезненная рана. Но через эту рану… через неё