Оборванная связь - Рина Рофи

Ягиня подошла с мокрым, прохладным полотенцем и без церемоний вытерла мне лицо.

— Ну вот. Первый пролом сделали. Теперь оно хоть дышит немного, а не гниёт заживо. Отдохни. Через час ещё на десять секунд. Медленно, но верно. Пока все эти твои самострельные завалы не разгребём.

Она отошла к печи, что-то там начала возиться. А я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как по щекам текут слёзы, смешиваясь с потом. Это были слёзы не от боли. Хотя боль была адская. Это были слёзы от… освобождения. От ужасающего, мучительного, но освобождения.

Впервые за 180 лет я почувствовала не просто пустоту. Я почувствовала разрушение. Разрушение своей собственной тюрьмы. И это было страшнее всего, что я знала. Но и… единственным путём вперёд. Тело всё ещё отдавалось глухой, ритмичной болью, будто после изнурительной тренировки несуществующих мышц. Я лежала, пытаясь уловить новые, странные ощущения в груди — не пустоту, а некое болезненное, свежее пространство. И в этот момент в кармане куртки, брошенной на лавку, завибрировал телефон.

Звук был таким неожиданным, таким чуждым этой избушке с гулом разломов и запахом трав, что я вздрогнула. Ягиня, стоявшая у стола, лишь бросила на телефон короткий, оценивающий взгляд и отвернулась, будто давая мне пространство.

Я с трудом дотянулась до куртки, вытащила телефон. Экран светился уведомлением.

Дмитрий: Любимая, как ты? Скучаю.

Простые слова. Обычные. Такие, какие он писал всегда, когда мы были в разлуке. Они врезались в мой воспалённый, растрёпанный внутренний мир, как крик из другого измерения. Мира, где есть «скучаю», «любимая», «работа», «дачка». Мира Димы. Моего… пристанища.

Я уставилась на экран, пальцы замерли над клавиатурой. Что ответить? Правду? «Дим, меня только что изнутри вывернули древней магией, я лежу, истекая потом, и пытаюсь собрать в кучу обломки собственной души»? Нет. Этого он не поймёт. Не должен понимать.

Я сглотнула, чувствуя, как горло пересыхает. Сделала вдох, пытаясь вернуть контроль над дрожащими пальцами. И набрала:

Я: Всё хорошо. Бабушке по соседству помогаю, домик ей поправляем.

Ложь. Ложь, которая звучала так естественно в нашем с ним мире. «Бабушка». Почти правда. «Помогаю». Если считать «помощью» лежание на лавке после энергетического штурма. «Домик поправляем». Ну, я здесь, в её доме. В каком-то смысле.

Я отправила. Почти сразу пришёл ответ — он, видимо, ждал.

Дмитрий: Молодец) Только не перетрудись. Завтра постараюсь вырваться на пару часов. Привезу гостинцев.

Я почувствовала острый, колющий укол вины. Он заботился. Он скучал. Он верил в эту простую, немудрёную историю. А я… а я была здесь, в месте, где пахло серой из разломов, а старуха-стражница только что обвинила меня в «кощунстве над самой собой». И вместо того, чтобы с тоской думать о Диме, я с тоской думала о золотых глазах и о той части себя, которую только что пытались воскресить силой.

Я: Хорошо) Буду ждать. Не торопись, дела важные.

Ещё одна ложь. Я не хотела, чтобы он приезжал. Не сейчас. Не пока я такая — разбитая, с мокрыми от слёз и пота волосами, с открытыми ранами на душе, которые он даже не способен увидеть.

Я положила телефон экраном вниз на лавку. Звук уведомления был отключён. Я снова закрыла глаза, но теперь уже не могла отключиться от внутренних ощущений. Где-то там, под слоем новой, острой боли от «разлома», теплилась тихая, знакомая боль вины. Вины перед Димой. Перед тем простым, тёплым миром, который он олицетворял и который я снова предавала, шаг за шагом возвращаясь к той, кем была раньше. Кем бы я ни была.

Ягиня, не оборачиваясь, бросила:

— Человек твой?

— Да, — прошептала я.

— Переживает?

— Да.

— Завязывала бы ты с человеком, Мария…

Слова Ягини повисли в воздухе, тяжёлые и неумолимые, как камень, брошенный в тихий пруд. Я открыла глаза, уставившись в потолок, но видела не тёмные балки, а лицо Димы — открытое, заботливое, счастливое от простой мысли, что привезёт мне «гостинцев».

— Что? — прошептала я, не веря, что ослышалась.

Она не повторила. Подошла к лавке, села на краешек, её острый взгляд буравил меня.

— Говорю, завязывала бы ты с этим человеком, Мария. Пока не поздно. Для него. И для тебя.

— Я… я не могу, — выдохнула я, и голос прозвучал слабо, по-детски. — Он… он хороший. Он любит меня. Он стал моей опорой…

— Опора из соломы, — отрезала Ягиня безжалостно. — Красивая, тёплая, но гниёт быстро, когда на неё настоящую тяжесть положишь. А твоя тяжесть — не шутка. Это не «прошлое», о котором можно иногда всплакнуть. Это — твоя суть. Ходячая. Та, чьё сердце разорвано пополам утратой, которую не залечить обычной человеческой жизнью. Та, у которой внутри шрамы от самой себя.

Она ткнула пальцем в воздух в мою сторону.

— Ты ему врешь. Каждый день. Каждой улыбкой. Каждым «всё хорошо». Он живёт с призраком, Мария. С тобой-то, настоящей, он даже не знаком. А когда (не «если», а именно когда) твоя натура прорвётся наружу — когда сила вернётся, когда воспоминания хлынут полноводной рекой — что будет с твоим Димой? С его миром из ипотек, машин и суши? Он сломается. Или возненавидит тебя. Или сбежит. И будет прав.

Я чувствовала, как каждое её слово вбивает гвоздь в крышку того будущего, которое я пыталась для себя построить. И знала, что она права. Глубже, чем кто-либо.

— Но я… я не хочу причинять ему боль, — сказала я, и голос снова задрожал. — Он не заслужил. Он просто любил.

— Вот именно! — воскликнула Ягиня. — Он не заслужил. Не заслужил быть твоим пластырем, твоим убежищем от самой себя. Ты используешь его, милочка. Используешь его любовь как анестезию. А это неправедно.

Она помолчала, дав мне впитать эту горькую пилюлю.

— Отпусти его. Пока есть шанс сделать это… по-человечески. Не тогда, когда твои глаза начнут светиться от вернувшейся силы или когда тебе придётся выбирать между его миром и твоим. Скажи ему правду. Какую можешь. Что ты не та, за кого себя выдавала. Что тебе нужно время. Много времени. И что его место — не в той жизни, к которой ты возвращаешься. Это будет больно. Ему. Но это будет честно. И это даст ему шанс найти свою, настоящую любовь, а не нянчиться с чужим призраком.

Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы снова подступают. Она говорила о разрыве. О том, чтобы оставить единственный островок спокойствия, который у меня был. Но она же и