Оборванная связь - Рина Рофи

— к своим источникам в Нижнем Городе. К тем, кто торгует сплетнями и тёмными знаниями. Нужно было узнать, не было ли слухов о том, что Артамаэль в последние века обращался к Плетальщику. Любая зацепка, даже самая тонкая. А потом… потом, возможно, придётся рискнуть. Потому если это правда, то Мария в опасности не только от отца. Сам факт её существования, её подлинная душа, могли быть тем самым «непредсказуемым желанием», которое Мал'кор заложил в свою цену. И кто знает, когда и как он решит это желание исполнить.

Мысль пронзила сознание, как ледяная стрела, выбив воздух из лёгких. Я замер посреди выжженного кратера, не чувствуя ни адского жара, ни воя ветра.

Плата.

Артамаэль, мой отец, хладнокровный стратег, всегда платил тем, что ему не принадлежало. Чужими жизнями, чужими душами. Но эта работа… создать две безупречные фальшивки, способные обмануть сына-князя и саму ткань связи пары… это была работа невероятной сложности. Цена должна была быть соответствующей.

Что у отца было такого, что могло заинтересовать Мал'кора? Не власть, не территории. У Плетальщика Реальности всего этого в избытке.

А что, если платой был не предмет, а… событие? Уникальное. Сильное. Насыщенное болью и крахом надежд.

И тут всё встало на свои места с чудовищной, беззвучной ясностью.

Сначала — смерть их ребёнка. Непредвиденная, трагическая, но настоящая. Удар, сокрушивший их обоих. Боль, которую невозможно подделать.

А потом, спустя совсем немного времени — иллюзия смерти Марии. И Белета. Двойной удар, нанесённый по ещё незажившей ране. Убедительный именно потому, что боль от первой потери была свежа и реальна.

Чёрт.

Платой Мал'кору был не просто «их ребёнок» как абстракция. Платой была сама эта последовательность трагедий. Чистая, концентрированная драма крушения любви, семьи, будущего. Отец подарил Плетальщику это событие — во всей его эмоциональной полноте — как материал, как вдохновение, как плату за услугу. «Вот, смотри, какая красивая, симметричная катастрофа. Сначала настоящее горе. Потом — иллюзия, делающая его абсолютным. Возьми это. Используй. Сотвори для меня ложь, достойную такой правды».

От этой мысли стало физически тошно. Это было извращённо гениально. И абсолютно в духе Артамаэля. Он не просто убивал. Он использовал. Даже горе собственного сына и его жены было для него лишь валютой, разменной монетой в большой игре.

И Мал'кор, существо, ценящее именно такие изощрённые паттерны страдания, мог согласиться. Он мог вплести отголоски той настоящей боли в свои фальшивки, сделав их неотличимыми. А может, и не просто отголоски… Может, он привязал свою иллюзию к этой реальной трагедии, сделав её якорем.

Значит, теперь, когда ложь трещит… эта привязка могла вести себя непредсказуемо. Боль от потери ребёнка, которая всегда была в Марии, могла теперь резонировать с остатками магии Мал'кора. Могла усиливаться. Искажаться. Или наоборот — стать ключом к разгадке.

Мне нужно было срочно поговорить с Белетом. Но не по каналу. Лично. И осторожно, чтобы не добить его этой догадкой. И… Боже, Мария. Она только начала прикасаться к той боли. Что, если прикосновение Ягининой силы к её завалам разбудит не только её собственную силу, но и этот вплетённый, чужеродный отклик?

Я выругался, уже не сдерживаясь, и рванул с места. Нужно было двигаться. Быстрее. К своим информаторам — проверить догадку о сделке. А потом… потом, возможно, к Ягине. Предупредить. Чтобы она была готова к тому, что в ранах Марии может быть не только её собственная скорбь, но и отравленный след древней, бездушной магии.

Глава 17

Важный шаг

Два дня. Два дня ежедневных, по нарастающей, сеансов с Ягиней. Она не давала мне опомниться. Утром — «заход» на пятнадцать, потом на двадцать секунд. Вечером — ещё один. Между ними — странные, горькие отвары, которые заставляли потеть и дремать, простые работы по дому (подметание двора, переборка сушёных грибов) и тишина. Тишина, в которой я училась слушать новый шум внутри себя.

Это уже не была глухая стена. Это было поле боя. Разрушенные укрепления, обломки завалов, свежие, саднящие проломы. И сквозь них — слабые, но неоспоримые токи. Сначала просто ощущение движения, потом — проблески цвета за закрытыми глазами, потом — отдалённые, искажённые эхо чувств. Не конкретных воспоминаний. Просто… чувств. Вспышка безудержной радости (его смех?). Глухая, всепоглощающая тоска (пустая колыбель?). Острый, чистый восторг (первый поцелуй на фестивале?).

Я была измождена, как после долгой, изнурительной болезни. Каждый мускул ныл, голова была тяжёлой, но сознание — непривычно ясным. Я лежала на лавке после утреннего сеанса, просто глядя, как пылинки танцуют в луче солнца из окна, когда услышала звук мотора.

Сердце ёкнуло, узнав звук его машины. Дима. Он сказал, что постарается вырваться.

Ягиня, стоявшая у стола, насторожилась, как старый сторожевой пёс.

— Человек твой? — бросила она, не оборачиваясь.

— Да, — прошептала я, с трудом приподнимаясь. Голова закружилась.

— Ну, встречай. А я… я пойду в лес, кореньев накопаю. — Она быстрым движением накинула платок и взяла корзинку. На пороге обернулась, её взгляд был предостерегающим. — Помни, о чём говорили. Не лги. Но и не рви сгоряча. Чувствуй.

Она вышла, хлопнув дверью, как раз в тот момент, когда на крыльцо поднялись шаги.

Дверь открылась, и в неё вписался Дим. Он привёз с собой целый пакет продуктов, лицо его сияло от радости видеть меня, но улыбка сползла с его губ, когда он меня разглядел.

— Маш? Боже, что с тобой? — Он бросил пакет на стол и подбежал ко мне. — Ты… ты как будто гриппом переболела тяжелейшим. Или… — его взгляд упал на мои волосы, уже отросшие на пару сантиметров, и на пробивающийся у корней золотистый оттенок. — Ты… краску смыла?

Я попыталась улыбнуться, но получилось жалко.

— Привет. Да, немного… не в себе. Помогала тут, устала.

Он сел рядом, взял мою руку. Его ладонь была тёплой, живой, такой знакомой. И такой чужой в этой избушке, пахнущей магией и древностью.

— Ты точно помогала бабушке? — спросил он тихо, изучая моё лицо. — У тебя вид… будто тебя через мясорубку прокрутили. Может, к врачу? Или… это опять «то»?

В его глазах читалась забота, но и усталое, знакомое беспокойство. Беспокойство человека, который любит, но не понимает и уже устал от этой непонятности.

В этот момент, глядя в его глаза, чувствуя его руку в своей, я поняла, что Ягиня права. Нельзя больше. Нельзя тянуть. Это нечестно. По отношению к нему. И по отношению к той женщине, которой я медленно, мучительно, становлюсь.

Я глубоко вздохнула, вытащила свою руку из его.

— Дим, —