Оборванная связь - Рина Рофи

сплетённые пальцы, потом поднял на меня взгляд. В его глазах бушевала буря: неверие, гнев, отчаяние, и где-то глубоко — понимание. То самое, которого я так боялась и на которое так надеялась.

— И всё? — прошептал он. — Пять лет… и просто «до свидания»? Без шанса? Без… без борьбы?

— Борьба была бы с тобой, Дим, — сказала я тихо. — С твоим миром. С твоим представлением обо мне. И в этой борьбе ты бы проиграл. Потому что бороться пришлось бы с правдой. А правда… она сильнее. Я пыталась бороться с ней 180 лет. И проиграла. Я не хочу, чтобы и ты проиграл.

Я отпустила его руку. Этот жест был окончательным. Разрывом.

— Уезжай. Пожалуйста. Забери свои вещи с дачи, когда захочешь. Ключ… оставь под ковриком. И… живи. Счастливо. Ищи свою настоящую любовь. Она где-то есть. Просто это — не я.

Он стоял ещё мгновение, словно не веря, что это конец. Потом медленно, будто состарившись за пять минут, кивнул. Развернулся и пошёл к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.

— Я буду всегда любить тебя, Маша. Какой бы ты ни была.

— А я — тебя, — прошептала я ему в спину. — Просто… по-другому.

Дверь закрылась. Звук мотора, завёлся, удалился. И в наступившей тишине я осталась одна. Со своей болью, со своей правдой, с гулом разломов за стеной и со старой ведьмой в лесу, которая, наверное, слышала каждый наш шаг. И с чувством огромной, невыносимой потери, которая, как ни парадоксально, была единственным честным, что я смогла ему дать.

Слёзы хлынули, как только дверь захлопнулась за ним. Не истерично. Тихим, непрерывным потоком, который, казалось, никогда не иссякнет. Я стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и плакала. Не о себе. О нём. О его растерянных глазах, о его сломленной осанке, о том, как он сказал: «Я буду всегда любить тебя». Самые простые, самые честные слова, которые я слышала от него. И в ответ я оттолкнула его. Выбрала свою боль, своих демонов, свою непонятную, страшную правду.

Больно. Боже, как больно. Больно, что причинила боль.

Каждая слеза жгла лицо, как раскалённая игла вины. Я представила, как он едет сейчас по лесной дороге, один, с разбитым сердцем и разрушенным будущим. Как он будет возвращаться в нашу квартиру, где всё ещё пахнет мной, где на холодильнике наши смешные фотографии, где лежит синий галстук в полоску, который я искала для него утром всего пару дней назад. Он будет пытаться понять. И не сможет. Потому что правда, которую я ему открыла, была похожа не на ключ, а на молот, разбивающий его реальность вдребезги.

Я присела на пол, прислонившись спиной к печи, и рыдала, уткнувшись лицом в колени. Рыдала за все те улыбки, которые теперь станут для него воспоминанием-пыткой. За все его планы на машину и квартиру, которые теперь повиснут в воздухе, никому не нужные. За его любовь, такую простую и такую сильную, которую я не смогла удержать, потому что моя собственная натура оказалась сильнее.

«Зачем ты так?» — его вопрос эхом отдавался в голове.

Потому что иначе было бы хуже. Потому что однажды ты посмотрел бы на меня и увидел чужого. Потому что я устала лгать.

Но от этих рациональных доводов не становилось легче. От них лишь усиливалась та самая, животная боль вины за причинённое страдание. Я разрушила чужую жизнь. Ради своей. Это было эгоистично. И в то же время — единственный возможный путь.

Дверь скрипнула. Я не подняла головы. Знала, кто это.

Ягиня вошла, прошла мимо меня к столу, поставила корзинку с кореньями. Помолчала. Потом подошла и опустилась рядом на пол, не глядя на меня.

— Ну что, выплакала? — спросила она без особой нежности, но и без упрёка.

Я смогла лишь кивнуть, сдавленно всхлипывая.

— Тяжело. Знаю. Как ножом по живому. И ему сейчас не легче. Но лучше нож, чем яд, Мария. Яд — он тихо, медленно убивает, а от ножа рана хоть заживает. Со временем.

Она вздохнула.

— Теперь твоя боль — не только твоя. Ты поделилась. С ним. И это правильно. Боль нельзя носить в одиночку, она протухает. А так… так у тебя теперь есть ещё одна причина выкарабкиваться, чтобы не зря это всё было. Чтобы его боль не оказалась напрасной. Поняла?

Я снова кивнула, вытирая лицо рукавом. Её слова не утешали, но давали точку опоры. Да, это была моя вина. Но и моя ответственность. Теперь мне нужно было вылечиться, собраться, найти свой путь. Не только ради себя. Ради того, чтобы его жертва — его разбитое сердце — не ушло в пустоту. Чтобы из этой боли родилось что-то настоящее, а не просто ещё один слой пепла.

Ягиня встала, потянулась.

— Ладно, хватит реветь. Встань, умойся ледяной водой из колодца. И иди ко мне. Завтрак пропустили, так хоть обед будет. А потом… потом снова за работу. Силы твои ждут. И прошлое твоё — тоже.

Она ушла на кухню, а я медленно поднялась с пола. Ноги дрожали, глаза были опухшими, на душе — выжженное поле после битвы. Но слёзы, кажется, действительно выплакались до дна. Осталась только тяжёлая, сковывающая усталость и это новое, горькое знание: я причинила боль тому, кто меня любил. И теперь должна сделать всё, чтобы эта боль не была напрасной.

Я вышла во двор, к колодцу. Вода была ледяной, обжигающей. Я умылась, смывая следы слёз, соли, слабости. Вода стекала по лицу, смешиваясь с последними, уже холодными каплями. Я подняла голову, глядя на чистое, холодное небо над соснами. Где-то там ехал он. А здесь оставалась я. С разбитым сердцем, с виной, с грузом прошлого и сломанными каналами силы, но стоящая на ногах. Готовая к следующему шагу. Какой бы трудный он ни был.

Голос Ягини, обыденный и чуть ворчливый, выдернул меня из тягучего омута скорби. Она стояла на крыльце, суя мне в руки старую плетёную корзинку.

— Да, кстати, Маш. Сходи-ка в лес, раз такая раздолбанная. Помнишь хоть, как подберёзовики-то выглядят? Не перепутай с поганками, а то отравлюсь я на старости лет.

Её тон был таким… бытовым. Как будто только что не случилось ничего важного, как будто я не разбила чью-то жизнь. Эта нормальность была как глоток свежего воздуха после удушья.

— Да… помню, — прошептала я, машинально принимая корзину.

— Вот и набери мне. Только чур, далеко не ходи! Рядом броди, в той березняке за ручьём. Чуть что — кричи, услышу. Поняла?

Я кивнула