Оборванная связь - Рина Рофи

будто влетел вместе с ней — светлый, пахнущий ветром и чем-то неуловимо иным. Её золотые кудри, её растерянный взгляд. Мои губы, коснувшиеся её руки. И эта волна… тёплая, как первый луч после долгой ночи. Я тогда подумал: «Вот он. Мой покой. И моя погибель».

Первый поцелуй. На Фестивале Слияния Теней. Под музыку, сотканную из эхо чужих миров. Её тело в моих руках, лёгкое, податливое, и в то же время — излучающее такую внутреннюю силу. Её губы… они были мягкими, тёплыми, и в том поцелуе было столько доверия и столько отваги, что у меня перехватило дыхание. «Ты напоминаешь мне, за что стоит сражаться», — сказал я ей тогда. И это была самая чистая правда в моей жизни.

Первый раз. В наших покоях. После тайной клятвы в заброшенной капелле. Её кожа под моими пальцами, её тихие вздохи, смешанные с моим именем. Это было не обладание. Это было слияние. Как будто две половинки вселенной, разбросанные по разным полюсам, наконец нашли друг друга. В тот миг я понял, что готов сжечь весь Ад и пойти против отца, лишь бы это чувство длилось вечно.

И момент… момент, когда мы узнали. Она была бледной, но глаза её сияли таким сокровенным, таким хрупким счастьем, что мир вокруг перестал существовать. «У нас будет ребёнок, Белет». Наш ребёнок. Смесь наших кровей, наших судеб. Надежда. Будущее. Сама жизнь, зародившаяся в самом сердце нашего союза. Я помню, как прижал её к себе, боясь раздавить, и чувствовал, как внутри меня распускается что-то новое, незнакомое и бесконечно прекрасное — отцовство. Мы строили планы. Глупые, трогательные. Как будто обычная семья, а не князь Преисподней и Ходячая сквозь миры.

А потом… Потом всё рухнуло. Сначала — тихо. Она побледнела, стала жаловаться на недомогание. Потом — боль. Кровь. Пустота в её глазах, которую не могли заполнить даже мои руки. Наш ребёнок… наша надежда… превратился в призрак, в ещё одну рану, которую не залатать.

И через совсем короткое время — финальный удар. Отец. Граница. Тело.

180 лет я носил в себе эту хронологию боли. Каждую сцену. Каждое ощущение. Каждый запах. Они были выжжены в памяти с такой чёткостью, что временами я физически чувствовал прикосновение её руки или вкус её слёз. Это была моя темница. Моя вечная пытка.

Но теперь… теперь Волот сказал, что она смыла краску. Что её цвет возвращается. Что она отпустила того человека. Она борется. Возвращается к себе. Через ту же самую боль, которую я носил в себе все эти годы.

И впервые за 180 лет ледяная глыба в моей груди дала не трещину от новой ярости, а… дрогнула от чего-то иного. От горькой, невероятной гордости за неё. И от страха. Страха, что, когда она станет собой, она взглянет на того, кем стал я — на сломленного, холодного, вечно несущего в себе эту боль демона — и не узнает. Или не захочет.

Я поднялся с кресла и подошёл к окну. Багровое небо Ада не могло дать ответов. Но где-то там, за бесчисленными слоями реальности, шла моя жена. И она была сильнее всей лжи моего отца, сильнее самой смерти, которую он ей подарил. Она смывала краску. Буквально и метафорически.

И мне, чтобы когда-нибудь снова иметь право стоять перед ней, нужно было сделать то же самое. Не смыть боль — это невозможно. Но переплавить её. Из тюремных цепей — в оружие. Из груза, что гнул к земле, — в топливо для мести и правды. Ради неё. Ради памяти о том нерождённом ребёнке. Ради нас, какими мы были когда-то, на заре нашего невозможного, прекрасного и обречённого союза.

Я повернулся от окна, и взгляд мой упал на свитки. Боль была жива. Но теперь у неё появилась цель. И это меняло всё.

Глава 19

Кот

— Ягиня… я больше не могу…

Слова сорвались с губ слабым, почти детским стоном. Я сидела на полу у печи, прислонившись лбом к прохладной каменной кладке. Всё тело ныло после утреннего «сеанса», который длился уже не пятнадцать, а целых тридцать секунд. Внутри было ощущение, будто меня изнутри выскребли жёсткой щёткой, оставив обожжённые, свежие раны. Сила сочилась по ним тонкими, покалывающими струйками — непривычно, болезненно, пугающе.

Ягиня, колдовавшая у стола над какой-то очередной зловонной мазью, даже не обернулась.

— Можешь, Машка. Хватит жаловаться. Силы у тебя уже есть, сама чувствуешь.

— Мало! — выдохнула я, и в голосе прозвучало отчаяние. — Это… это капля! А там внутри… там целый океан боли, который ты пытаешься вскрыть! Я не вынесу, если всё это хлынет разом!

— Оно и не хлынет разом, — флегматично ответила она, перекладывая мазь в глиняный горшочек. — Мы по кирпичику. Аккуратно. Но без остановок. Остановишься — опять зарастёт. И всё сначала.

Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы подступают к горлу от бессилия и усталости. Казалось, этот процесс никогда не закончится. Что я навсегда останусь в этой избушке, вечно ноющим, вечно плачущим существом, которое Ягиня методично разбирает и собирает заново.

— Может… может, хоть передышку дашь? — прошептала я, уже почти не надеясь.

— Какая к чёрту передышка! — рявкнула она наконец, обернувшись. В её глазах не было злости, только непреклонная, стальная решимость. — Ты думаешь, я от скуки с тобой вожусь? Нет, милочка. Время-то идёт. И лес не вечно будет тебя прятать, и порталы не вечно закрыты. Надо успеть. Пока ты слабая — ты лакомая цель. А сильная — сама решаешь, кому и когда показываться.

Она была права. Я знала, но от этого не становилось легче.

Я уткнулась лицом в колени, пытаясь подавить очередной приступ рыданий и в этот момент в память вплыло что-то из далёкого, почти забытого «человеческого» прошлого. Деревня. Лето. Праздник.

— В деревне… — начала я нерешительно, не поднимая головы. — В деревне завтра, кажется, праздник будет. Я слышала, как мужики у магазина говорили. Что-то вроде дня села. С гуляньями, музыкой…

Ягиня притихла, слушая.

— Ну так что? — спросила она настороженно.

— Может… я схожу? — выдохнула я, поднимая на неё глаза. — Ненадолго. Просто… посмотреть. Людей послушать. Музыку. Развеяться хоть чуть-чуть. А то я тут… я тут с ума сойду скоро.

Я смотрела на неё, умоляя без слов. Мне нужно было не просто отвлечься. Мне нужно было доказать себе, что я ещё могу выйти за порог этого дома, наполненного болью и магией, и не развалиться. Что во мне ещё есть что-то от той Маши, которая