Оборванная связь - Рина Рофи

Глава 20

Пока так

Тишина в моих покоях была густой, насыщенной гулом отдалённых адских пластов и собственным, заглушённым ритмом сердца, которое билось теперь с новой, тяжёлой целью. Знание о ней горело во мне, как раскалённый шлак, обжигая изнутри. Я знал каждую кроху информации, что приносил Волот: о её измождении, о смытой краске, о её решении отпустить того человека. Каждое слово было и бальзамом, и новой иглой в рану. Она была там, в мире сырой земли и чистого, чужого мне воздуха, и медленно, через боль, возвращалась к жизни. Без меня.

Работа по раскопке правды шла. Свитки с зацепками лежали на столе, молчаливые свидетели отцовского предательства. Но в долгие, томительные часы между действиями, когда не было срочных донесений или необходимости поддерживать маску безразличного наследника, моя душа, скованная веками ледяного отчаяния, начинала метаться. Она рвалась туда. Не для того, чтобы заявить о себе. Не для того, чтобы разрушить хрупкий мир, который она строила заново. Она рвалась… подбодрить. Дать опору. Напомнить.

Я не мог появиться сам. Моего вида, моей ауры, пропитанной адским огнём и двухвековой скорбью, было бы достаточно, чтобы свести с ума кого угодно, а уж её, с её незажившими ранами — тем более. Нужен был посредник. Нечто, что могло бы пройти незамеченным для бдительного ока Ягини и её собственных, пробуждающихся чувств Ходячей. Нечто… простое. Не пугающее. Тёплое.

В памяти всплыла старая, почти забытая магия. Не боевые превращения, не иллюзии для устрашения. Искусство обращения. Умение переплавить сущность в иную форму, сохраняя связь с ядром. Магия сложная, требующая невероятной концентрации и расходующая колоссальные силы, особенно для преодоления дистанции между мирами и барьеров, которые, я не сомневался, Ягиня уже возвела вокруг своего дома.

Но цель оправдывала любые затраты. Более того — эта цель давала силы. Ярость, которая прежде лишь тлела в глубине, теперь стала топливом. Любовь, которую я считал похороненной вместе с ней, оказалась жива — не как сладость, а как стальная решимость.

Я удалился в самую глубь своих покоев, в круг, выложенный из матового обсидиана, поглощающего любые случайные всплески энергии. Закрыв глаза, я начал не с образа, а с чувства. С чувства, которое хотел передать: покой. Защита. Память без боли.

Сила хлынула из меня, не бушующим потоком, а тонкой, выверенной струёй, которую я начал формовать. Это было похоже на выдувание стекла на другом конце вселенной — каждое движение мысли, каждое усилие воли отзывалось мучительным напряжением в каждой клетке моей истинной формы. Я не создавал иллюзию. Я материализовал часть себя. Не просто проекцию сознания, а сгусток собственной сущности, облечённый в новую, временную оболочку.

Образ рождался сам, подсказанный памятью о её улыбке, о том, как она смеялась, гладя какую-то дворовую кошку в нашем мире много веков назад. Чёрный. Как ночь, в которой мы когда-то гуляли, и она не боялась, потому что я был рядом. Тёплый. Чтобы дарить тепло, которого ей так не хватало сейчас. И глаза… глаза я вложил в него свои. Не во всей их демонической мощи, а лишь отблеск — тёплое золото, лишённое адского огня, но хранящее глубину и ту немую преданность, которую я не мог выразить иначе.

Процесс длился вечность, наполненную болью растяжения души и титаническим усилием воли. Когда он завершился, я почувствовал не разрыв, а тончайшую, звенящую нить, протянутую через миры. И на другом её конце — тёплую, тяжёлую, живую форму. Кота.

Моё сознание разделилось. Одна часть осталась здесь, в Аду, в напряжённом, бдящем теле князя. Другая — очнулась на прохладном полу избушки, наполненной запахом трав и гулом разломов. Я видел её. Она лежала на лежанке, вся в линиях усталости и страдания, но даже сквозь них светилась та самая, неуловимая сила, которую я любил. Я подошёл, позволив инстинктам формы вести себя — тихо, осторожно. Она протянула руку. Её прикосновение к шерсти на моей голове было таким лёгким, таким неуверенным… и таким желанным.

И тогда она сказала это. Шёпотом, полным не боли, а тихого, грустного узнавания: «Как же ты на Белета похож…»

Эти слова прозвучали в обоих концах нити одновременно. В Аду я вздрогнул, и ледяная скорлуба вокруг сердца дала глубокую трещину, из которой хлынуло что-то горькое и чистое. В избушке кот замурлыкал громче, вкладывая в этот простой звук всё, что не мог сказать: «Да. Это я. Я здесь. Я помню».

Я оставался с ней, пока она не уснула, отдавая ей своё мурлыканье как колыбельную, своим теплом — как защиту. А на рассвете, почувствовав приближение Ягини и риск быть раскрытым, я мягко разорвал форму. Не исчез — растворил её, вернув энергию и сознание по звенящей нити обратно.

Я открыл глаза в своих покоях. Тело было истощено, как после долгой битвы, разум — затуманен. Но на душе… на душе было странное, непривычное чувство. Не радость. Не покой. Но и не прежняя, гнетущая пустота. Было выполненное обещание, данное самому себе в глубине отчаяния. Я не мог быть с ней. Но я смог быть для неё. Хотя бы на одну ночь. Хотя бы в образе чёрного кота с золотыми глазами. И этого, пока что, было достаточно, чтобы продолжать бороться. Чтобы сделать так, чтобы однажды я смог прийти к ней уже не в маске, а лицом к лицу, и чтобы за этим приходом не стояла тень новой лжи или угрозы.

Глава 21

Цветок из прошлого

Вечерний воздух был тёплым и густым, пахло нагретой за день хвоей и влажной землёй. Я сидела на ступеньках крыльца, подставив лицо последним лучам солнца. Внутри всё гудело, как растревоженный улей, после дневного «захода» Ягини, но это был уже привычный, почти медитативный гул — признак того, что работа идёт. Я просто сидела и старалась не думать. Думать было опасно — мысли тут же цеплялись за Диму, за прошлое, за неясное будущее, и начинала подкатывать знакомая, тошнотворная паника.

Вдруг в краю поляны, где лес сгущался в синеватую мглу, мелькнуло чёрное пятно. Я вздрогнула, но тут же узнала плавную, бесшумную походку. Это был он. Тот самый кот. Чёрный, огромный, с глазами, как две капли расплавленного золота.

Он шёл прямо ко мне, не скрываясь и в его зубах что-то блестело. Сердце на секунду ёкнуло — не от страха, от необъяснимого предчувствия. Он подошёл вплотную, сел на песок у