Оборванная связь - Рина Рофи

уха. Воздух дрожал от неслышимых глазу частот, от которых на зубах появлялся металлический привкус. На груде чего-то мягкого и бесформенного сидела… сущность. Её контуры плыли, как в мареве жара. Длинные пряди волос, цвета холодного пепла, скрывали лицо, в котором угадывались лишь глубокие впадины глаз и щель рта, всегда приоткрытая, будто в беззвучном, вечном крике. Банши.

— Кто… — её «голос» был не звуком. Это была вибрация, ввинчивающаяся прямо в кость, в мозг, в самое нутро, где таилась собственная, выстраданная боль. — Кто пришёл к старой плакальщице с такой… свежей раной? И с такой… старой, вымороженной яростью?

Её безликий «взгляд» скользнул по Волоту, полный презрительного узнавания буйного демона-солдата, а затем устремился на меня. И замер. Сиреневое мерцание вокруг неё дрогнуло.

— О-хо… — вибрация стала тоньше, почти музыкальной, но от этого не менее отвратительной. — Тень князя. Нет. Не тень. Сам князь. Но какой холодный. Какой… пустой от того, что было вынуто. И полный тем, что было вложено взамен.

Я сделал шаг вперёд, и холод от меня пополз по стенам этого уродливого логова, покрывая их инеем.

— «Гость А.», — произнёс я, и мои слова упали в дрожащую тишину комнаты, как камни в чёрную воду. — Архив некромантии. 180 лет назад. Ты была связной.

Банши затрепетала. Её форма заколебалась сильнее.

— Старые сделки… старые боли… Они записаны здесь, — её щель-рот пошевелилась, указывая на собственную грудь, вернее, на то, что её заменяло. — Но они дороги. Очень. Особенно те, что связаны с… сокровенными утратами. С тем, что даже у демонов отнимает дар речи.

— Назови имя того, кто пришёл к моему отцу, — голос мой был ровным, как лезвие. — Или я сам найду эту запись в твоей сущности. И это будет больнее, чем любая твоя сделка.

Волот рядом заурчал, сжимая кулаки, от которых пошла лёгкая волна жара, противостоящая моему холоду.

Банши издала звук, похожий на шипение кипящего масла.

— Вы не понимаете… Плата за ту информацию… она уже внесена. Часть её — с вами. Она в самой пустоте внутри вас, князь. В той боли, что вас согревала и жгла два века. Вы хотите вырвать страницу из книги, которую сами же и оплатили кровью своего чада?

От её слов я не дрогнул. Я позволил ярости, что клокотала во мне, выйти наружу не криком, а сконцентрированным, титаническим давлением. Воздух в логове затрещал, сиреневый свет померк, подавленный золотым сиянием моих глаз, в которых теперь бушевал не холодный, а настоящий, сжигающий всё на своём пути адский огонь.

— Назови. Имя. — прозвучало не как просьба, а как приказ, от которого задрожала сама ткань этого места.

Банши сжалась, её форма стала чётче от ужаса. Она поняла, что имеет дело не с горем, ищущим правды, а с силой, которая готова разорвать саму реальность, чтобы эту правду добыть.

— Мал'кор… — выдохнула она вибрацией, полной страха и… странного, извращённого почтения. — Плетальщик пришёл. Он… он взял право на скорбь. На её чистую, первозданную форму. На катастрофу Крови и Света… Вашу катастрофу, князь. Он выкупил боль от утраты вашего ребёнка. А потом… потом ему дали материал для работы. Для идеальной иллюзии.

Всё внутри меня застыло, превратившись в одну гигантскую, сверхновую точку ненависти. Подтверждение. Самое чёрное, самое немыслимое подтверждение. Отец не просто использовал наше горе. Он продал его. Продал самую нашу сокровенную боль древней сущности в обмен на… на что? На идеальную ложь о нашей смерти?

— Зачем? — этот вопрос вырвался из меня с шипением. — Зачем отцу это было нужно?

Банши забилась, её сияние стало прерывистым.

— Этого… этого я не знаю! Знаю только сделку! Плату!

Волот метнулся вперёд, но я поднял руку, останавливая его.

— Пусть уходит. Она сказала всё, что могла.

Мы стояли в опустевшем, быстро остывающем логове. Имя «Мал'кор» висело между нами, тяжёлое и ядовитое, как трупный яд.

— Брат… — начал Волот, но я перебил его, обернувшись к выходу. В глазах моих всё ещё горел тот самый, нечеловеческий огонь.

— Теперь мы знаем врага, — сказал я, и голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой мощи.

Мы вышли из трущоб, оставив за спиной зловонное дыхание Нижнего города. Молчание между нами было густым, как смог.

Волот, шагавший рядом, наконец не выдержал. Он бросил на меня взгляд, полный не привычной дерзости, а странной, почти растерянной озадаченности.

— Брат… этот цветок. Лунный Шёпот. Кот… — Он запнулся, подбирая слова. — Это… это ты?

Вопрос повис в воздухе. Я не замедлил шага, глядя прямо перед собой на багровые отсветы на базальтовой мостовой. Голос Банши всё ещё звучал в ушах, смешиваясь с памятью о её бледном лице в свете цветка.

— Да, — ответил я тихо, но чётко. Признание не требовало сил. Это был факт.

Волот замер на мгновение, потом догнал меня, и в его голосе прорвалось что-то вроде изумлённого уважения и тревоги.

— Чёрт возьми… А я думал, это лес дурит. Или Яга так… оригинально утешает. Ты знаешь, во что тебе это обошлось? Через закрытые порталы, да в такой форме…

— Знаю, — прервал я его. Знание о затраченной силе было физической пустотой под рёбрами, едва прикрытой яростью. — Из последних сил держусь, чтобы не явиться к ней. По-настоящему.

Эти слова сорвались с губ сами, обнажив ту самую, сырую, невыносимую правду, которую я скрывал даже от себя. Держаться. Каждый день, каждый час, зная, что она там, что она в боли, что она одна, с Ягиней, но без меня — и не рваться сквозь все преграды, не ломать эти проклятые порталы кулаками, не являться перед ней, пусть даже это её убьёт… это была самая трудная битва в моей жизни.

Волот снова замолчал, но теперь его молчание было иным. Он всё понял.

— Она сильная, — сказал он наконец, уже без тени сомнения. — Выдержит. И Яга… та старая кочерга знает, что делает.

— Именно поэтому мы идём в архивы, — мои слова прозвучали как стальной обет, отчеканенный в тишине адской ночи. — Чтобы, когда она выдержит и станет собой, ей больше не пришлось ничего выдерживать. Чтобы Мал'кор и отец больше не могли прикоснуться к ней. Ни через боль прошлого, ни через угрозы будущего.

Мы снова зашагали, уже видя вдали чёрные, устремлённые в кровавое небо шпили цитадели и Библиотеки. Во мне бушевали два противоположных чувства: леденящая ярость к тем, кто разменял нашу любовь и потерю, и та самая, тихая, сжимающая сердце нежность, что позволила мне стать чёрным котом, чтобы положить к её ногам цветок из забытого рая. Первое вело меня в самую гущу древних ужасов.