Оборванная связь - Рина Рофи

Она посмотрела на меня, и в её глазах вспыхнула та самая, знакомая уже ярость, смешанная с профессиональной досадой.

— Тяжко поддаются, зараза. Такое чувство, что не просто перекрыла ты их, а зацементировала собственной тоской навеки. — Она сжала кулаки, и в воздухе затрещало от сконцентрированной энергии. — Так бы и пришибла тебя на месте, дуру! Силы свои, светлые, данные от миров, так изгадить да иссушить! Да я бы за такие шутки с молоду в лягушку на год превратила, чтобы прочувствовала!

Она плюнула в сторону, явно борясь с искушением действительно дать мне по голове. Но ярость так же быстро схлынула, сменившись усталым пониманием.

— Ладно. Что сделано, то сделано. Криком делу не поможешь. — Она вздохнула и села на табурет рядом. — Зато теперь ясно. Быстро не получится. Месяц, а то и больше, каждодневной работы. По чуть-чуть. Разбивать, дробить, вымывать. Готова к такому?

Я лежала, переводя дух, чувствуя, как внутри снова всё ноет, но уже с оттенком… надежды? Пятнадцать секунд. Они «шевельнулись». Значит, не навеки. Значит, есть слабые места.

— Готова, — прошептала я, и в голосе прозвучала твёрдость, которой не было раньше.

Ягиня кивнула, одобрительно хмыкнув.

— Вот и ладно. Тогда не ной потом, что тяжело. Сама накликала. А теперь отдохни как следует. Вечером, перед сном, ещё на десять секунд. Маленькими шажками. Но без остановки.

Она встала и пошла прочь, что-то бормоча себе под нос про «упрямых ходячих» и «свои же силы боятся». А я осталась лежать, глядя в потолок, и впервые за двести лет думала не о том, как убежать от боли, а о том, как её победить. Пусть по пятнадцать секунд за раз.

Мысль о Диме висела в голове тяжёлым, холодным камнем, пробиваясь сквозь боль и усталость после «захода». Пять лет. Не два века, конечно. Но пять лет настоящей, человеческой жизни. Утреннего кофе, совместных поездок в магазин, ссор из-за немытой посуды, смеха над глупыми шутками по телевизору. Он знал про меня. Значит ли это, что он знал меня?

Он видел портал. Один раз. Маленькую щель, которую я показала ему в порыве отчаяния и желания быть хоть немного понятой. Он побледнел, замолчал на три дня, а потом пришёл и сказал: «Я не понимаю, но я принимаю. Потому что люблю тебя». Он принял сказку. Страшную, непонятную, но сказку из моего прошлого. Как принимают факт, что у любимого человека в детстве была тяжёлая болезнь или он пережил катастрофу. Он отделил это от нашей с ним реальности. В его голове я была Машей, которая иногда грустит о «погибшем муже-демоне». Не Ходячей. Не вдовой князя Преисподней. Не той, чья душа была перемолота между мирами.

А теперь… теперь мне придётся сказать ему, что эта «сказка» — не прошлое. Это настоящее. И будущее. Что я не «иногда грущу». Я возвращаюсь. К себе. К своей силе. К своей природе. К памяти, которая не мёртвый груз, а живая, дышащая часть меня, требующая места.

«Прости, Дим, я выбрала свою старую жизнь».

Слова звучали в голове чудовищно жестоко и невероятно эгоистично. Как будто все эти годы были просто прихотью, игрой, а теперь надоело. Но это была неправда. Эти годы были спасением. Он был спасением. Тёплым, тихим портом в шторме, которого у меня не было.

Но порт — это не океан. И корабль, даже самый израненный, не должен вечно стоять у причала, если его починили и он снова может плыть. Даже если путь предстоит в бурные, незнакомые воды.

Как сказать это ему? Как объяснить, что моя благодарность и моя нежность к нему — настоящие, но они не могут быть фундаментом для его жизни? Что я украла у него пять лет, строя дом на песке, зная, что однажды придёт прилив? Яга права. Это была ложь. Медленная, тихая, но ложь.

Я представила его лицо. Не то, счастливое, когда он говорил о повышении. А другое — растерянное, потерянное, каким оно было тогда, после портала. И потом — снова, когда я скажу эти слова. В его глазах будет не просто боль. Будет предательство. Он поверил мне. Он построил для нас обоих мир, в который я больше не вписывалась.

Сердце сжалось от предчувствия этой боли. Не своей — его. Мне хотелось взять назад всё: и этот разговор с Ягиней, и решение лечиться, и даже ту первую встречу с Белетом. Просто остаться Машей. Удобной, тёмноволосой, немного грустной Машей, которая любит Диму и мечтает об ипотеке.

Но это было невозможно. Стену уже начали ломать. И через проломы уже сочился свет той, другой жизни. Заглушить его обратно значило снова похоронить себя заживо. На этот раз — сознательно. И это было бы большим предательством. Предательством перед той девушкой с золотыми кудрями, что когда-то так бесстрашно полюбила демона. И перед Белетом, чья память заслуживала большего, чем быть призраком в чужом браке.

Я повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую травами. Слёзы были горькими. За него. За нас. За тот маленький, хрупкий мир, который вот-вот разобьётся вдребезги. Но плакать нужно было тихо. Чтобы Ягиня не услышала и не сказала снова что-нибудь жёсткое и правдивое, от чего станет ещё больнее.

Глава 16

Два брата

Я появился на условленном месте — в выжженном кратере от древнего магического взрыва, где даже адский ветер выл по-особенному, заглушая любые посторонние звуки. Воздух здесь вечно дрожал от остаточной энергии, маскируя любые всплески магии. Идеально для тайной встречи.

Белет уже ждал. Он стоял спиной ко мне, глядя на багровую реку лавы внизу, но в его осанке не было привычной застывшей скорби. Он был напряжён, как тетива, каждое движение отточено и экономично. От него исходило едва сдерживаемое сияние силы — не демонстративное, а глухое, как рокот подземного толчка.

Я подошёл, и гравий скрипнул под сапогом. Он обернулся.

И я чуть не попятился. Не от угрозы. От перемены.

— Брат, — сказал я, не скрывая лёгкого изумления. — Да ты… ожил, я смотрю.

«Ожил» — было слабым словом. Он не просто вышел из тени. Он будто сбросил с себя двухсотлетний каменный саван. Лицо было тем же — резкие черты, бледная кожа. Но теперь в нём была жизнь. Суровая, сосредоточенная, заряженная холодной яростью, но жизнь. А глаза… Золотые глаза, которые все эти века были похожи на потухшие угли, теперь горели. Не тёплым огнём любви, каким горели когда-то при виде Марии. А холодным, неумолимым пламенем