Единственный - Эли Хейзелвуд

Я сжимаю кулаки. Разжимаю.

— Она сама не знает, чего хочет. Они что-то с ней сделали. Ей не дали и шанса...

— Габриэль, это важнее твоего узла. Речь идет о жизнях десятков тысяч людей. И, насколько я помню математику, тысячи жизней важнее одной. Особенно если это люди, которых ты поклялся защищать.

Мне омерзительно всё это. Больше всего на свете, каждой фиброй души я презираю саму мысль о том, чтобы хотя бы намекнуть Софии, будто я готов ее отпустить. Но...

— Хорошо. Я дам ей выбор, — произношу я наконец. И как только плечи Ивара расслабленно опускаются, я добавляю: — Но это ложь.

— О чем ты?

— О твоей гребаной математике. — Я встаю, собираясь уходить. — Тысячи людей — это, может быть, и больше, чем один. Но все их жизни, вместе взятые, не стоят дороже ее жизни.

ГЛАВА 18. Вторая

София

Моя головная боль переросла из досадной помехи в невыносимую, череп буквально раскалывается. Ситуацию не улучшает и Алекс: она смотрит на меня так, будто мои бедра, несомненно, самые лакомые кусочки, которые ей когда-либо попадались. К счастью, пульсация в висках утихает в ту самую секунду, когда автоматическая дверь отъезжает в сторону и входит Габриэль. С ним в комнату врывается волна его умопомрачительного, успокаивающего аромата.

— Значит, за мной никто не пришел? — спрашиваю я.

Он снимает маску, открывая моему взгляду лицо с застывшим на нем напряжением. Мне хочется коснуться его пальцами, разгладить эти морщины. Габриэль начинает расстегивать крепления брони.

— Не принимай на свой счет. Я сделал всё, чтобы любому Ларсену было крайне трудно сюда попасть.

Я пытаюсь выдавить из себя хоть каплю возмущения из-за того, что он намеренно разлучает меня с моим Альфой, но всё, на что меня хватает, — это негромкое «а-а».

— И всё же ты так мотивировала Леннарта, что он умудрился прорваться в мой операционный зал. Он только что ушел.

Эта мысль должна была вызвать у меня гордость. Крупицу той самой благодарности, которую я всегда чувствовала к Леннарту за его готовность быть рядом, несмотря на все мои несовершенства. Но стоит мне подумать о нем, как в груди разливается пустая, горькая боль, которую я пока не в силах осмыслить.

Не задумываясь, я поднимаюсь с кровати, где сидела, скрестив ноги, и подхожу к Габриэлю.

— Почему же тогда я всё еще здесь? — спрашиваю я из чистого любопытства.

— Я сказал ему, что ты спишь. Он вернется утром.

Это должно было меня расстроить, но я чувствую лишь, как его запах одурманивает меня. Я совсем не против остаться рядом с его источником. Более того, я хочу быть ближе. Хочу коснуться.

— Понятно.

Я встаю прямо перед Габриэлем и начинаю помогать ему снимать нагрудную пластину. Он замирает. Делает глубокий вдох, другой, третий. Затем, некоторое время понаблюдав за тем, как я вожусь с защелками, хрипло спрашивает:

— Кто научил тебя это делать?

— А ты как думаешь?

Когда он пытается помочь мне, я мягко отталкиваю его руку.

— Отец, конечно.

— Хм.

— К тому же я лечу солдат, так что навык полезный.

Я перехожу к креплениям на ногах.

— Если не считать того случая, когда я чуть не задушила одного Альфу.

Он негромко фыркает.

— Обнадеживает.

— Он много ворчал, но выжил и смог всем об этом рассказать.

Я поднимаю взгляд на Габриэля. Ловлю его ответную улыбку. На нем остались только синяя рубашка и штаны, и я чувствую глубокое удовлетворение от того, что помогла ему в этой мелочи. Я позаботилась о комфорте своего Альфы...

Что? Не своего Альфы. Просто какого-то Альфы.

Но это Габриэль, и он чертовски хорош в том, чтобы заставлять мои инстинкты Омеги прорываться наружу. Это непреодолимое желание быть полезной. Дарить покой. Раньше я никогда не ощущала этого так остро, уж точно не с Леннартом, но всё когда-то бывает в первый раз.

Не знаю. Думать трудно, мысли путаются. Запах Габриэля стал таким густым, что почти невозможно дышать.

Может, я и правда больна? Лихорадка подступает.

— Прости, — я невольно смеюсь, осознав, что уже несколько минут просто пялюсь на него. — Голова совсем разболелась. Кажется, будто всё... Скажи, возможно ли, что запахи в военном крыле гораздо резче, чем в других местах?

— Нет, — отвечает он, ничуть не удивившись моему нелепому вопросу. — Это не так.

— Ясно. Значит, я просто заболела.

Он издает короткий смешок.

— Ты сама знаешь, что это не так, София.

— Да неужели? — Моя ладонь находит железу на шее, я растираю ее мягким успокаивающим движением.

— Ты не больна, — говорит Габриэль. — Скорее наоборот.

— Да?

— Да. Ты...

Он качает головой. Между нами повисло что-то невысказанное, что-то, в чем ни один из нас не может признаться другому. Я — потому что слишком сильно этого хочу, и ошибка разрушит меня изнутри. А Габриэль... интересно, каковы его мотивы?

Он открывает рот, закрывает. Снова качает головой.

— Я скажу тебе, когда буду уверен.

— Хорошо. Ладно.

Я заставляю себя сделать шаг назад, ненавидя каждый дюйм расстояния между нами. Сглатываю.

— Раз уж я «крепко сплю» и остаюсь еще на одну ночь, чем мы займемся?

В его глазах что-то вспыхивает, но он не отвечает. Вместо этого он придвигает стул еще ближе, чем вчера, и через минуту я снова оказываюсь на кровати, наблюдая за Алекс, которая устраивается вздремнуть у его ног.

Это могло бы стать привычкой, думаю я. Он, я и ночь. Или день, как в моем сне. Это совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки: бирюза его глаз в лучах солнца, тяжесть его предплечья со шрамом на моей талии. Всё это здесь, только возьми.

Но нет. Всё совсем не так. У меня есть пара. Габриэль забрал меня у него. Не спросив. А я сижу здесь и хочу просто утонуть в его запахе.

А он, очевидно, читает мои мысли.

— Ты хочешь вернуться к нему? — спрашивает он, впиваясь взглядом в мои глаза.

— Что?

— Ты хочешь вернуться к Леннарту?

— Конечно. Он мой...

— Ты хочешь вернуться к Леннарту? — повторяет он медленнее, и я воспринимаю это как должное, как приглашение по-настоящему подумать, прежде чем дать ответ.

И я думаю. Жду мгновение, взвешиваю всё под нарастающий гул в ушах.

«Нет», — шепчет нутро. «Не хочу». Зачем мне покидать это место? Этот запах? Когда в последний раз мне было так хорошо?

Но какова альтернатива?

— Дом Ларсенов — мой дом. Мне больше некуда идти. У меня никого нет. Я...

Его голубые глаза каменеют.

— София.