Единственный - Эли Хейзелвуд

class="p1">— Ничего не изменилось, — продолжаю я. — То, как леди Ларсен повела себя на похоронах отца, меня беспокоит, но этому должно быть объяснение. Она — единственная мать, которую я знала. Почему я должна не хотеть вернуться? Что еще у меня есть?

— София. — Он смотрит на меня так, будто я на грани того, чтобы нанести ему жестокое разочарование. — Тебе ведь не нужно, чтобы я говорил это вслух, верно? Ты не настолько наивна, чтобы не понимать: всё, что принадлежит мне, принадлежит и тебе.

Дыхание перехватывает. Кажется, я понимаю, к чему он клонит, но не могу осознать все последствия его слов. В конце концов, это Альфа, который заполняет свою постель, или любую другую поверхность, Омегами. Как скоро я ему наскучу? Он ведь использовал варварский обычай, чтобы забрать меня силой. Я здесь только потому, что он ненавидит Ларсенов. И как бы я ни разделяла его мнение о знати, могу ли я верить хоть одному его слову? Могу ли я отказаться возвращаться домой только потому, что он пахнет лучше всего на свете? Могу ли я быть настолько эгоистичной, чтобы раздуть конфликт между генералом и Великим Домом? Это может погрузить цитадель в хаос. Не говоря уже о том, что Габриэль даже не сказал прямо, что хочет, чтобы я осталась. А я всё равно готова поддаться.

Я просто не могу.

— Я должна вернуться, — говорю я твердо, но тихо. — Леннарт — мой Альфа. Я должна вернуться к нему. Я обязана ему этим.

Габриэль в ярости. В бешенстве. На мгновение на его лице отражается внутренняя буря, но затем она сменяется пустым, горьким безразличием.

— Тогда, София... я бы сказал, что мне жаль, но это будет ложью.

— Жаль о чем?

Он встает, подавляя меня своими размерами, смотрит сверху вниз со смесью угрозы и тоски.

— Если я верну тебя завтра, от тебя не должно пахнуть так, будто последние два дня к тебе никто не прикасался.

Я склоняю голову, ожидая, что сейчас накатит паника от осознания происходящего. Но страх не приходит. Вместо него внизу живота разливается новое, приятное тепло.

С тех пор как я инициировалась, мое тело всегда было понятной величиной — надежным, предсказуемым, не склонным к внезапным порывам. И всё же внезапно мне становится нечем дышать.

— Но ведь ко мне и правда никто не прикасался.

— Эту проблему я легко решу. — Он делает шаг ближе.

Вдоль позвоночника пробегает чувство, слишком похожее на предвкушение.

— Значит, ты... Мы переспим?

Он качает головой. Его массивное тело так близко, что кажется горой жара и восхитительного аромата.

— Я не трахну тебя до тех пор, пока ты не вернешься насовсем.

«До тех пор». Не «если».

— Тогда что...

— Закрой глаза, — приказывает он.

Я моргаю.

— Ты не собираешься спать со мной. Ты просто... сделаешь вид, будто это было?

Его молчание говорит само за себя.

— Но даже если я буду пахнуть так, будто мы... я всё равно останусь девственницей.

Желвак на его челюсти дергается.

— Думаешь, они будут проверять? Думаешь, им есть дело? Для них важна не омега и её благополучие. Для них важна лишь их честь и право собственности на свое имущество.

Он прав. Я представляю лорда и леди Ларсен. Лару. Каждого члена Дома, включая гвардейцев, которые будут меня сопровождать, слуг, других целителей — все они почувствуют запах секса и решат, что генерал меня осквернил. И что бы я ни сказала, это ничего не изменит.

Мне стоит поблагодарить Габриэля за то, что он хочет избавить меня от части этого позора. И уж точно нет никакого смысла спрашивать:

— Раз уж ты всё равно собираешься опорочить меня в их глазах, почему бы не сделать это по-настоящему и покончить с этим?

— Ты этого хочешь?

Я не отвечаю. Во рту пересохло.

— Ох, София. — Его голос звучит насмешливо и жестко. — Сегодняшняя ночь не об этом.

Я хмурюсь.

— Тогда о чем...

— Задери рубашку. Я хочу видеть твой живот.

Я повинуюсь, сбитая с толку, но не в силах сопротивляться.

— Откинься на локти. И закрой чертовы глаза.

— Почему?

— Потому что прямо сейчас я — твой Альфа, и я только что приказал тебе это сделать.

Он злится. На этот раз не только на людей из моей жизни, но и на меня саму. Мне бы забиться в угол, извиняться и умолять его быть нежным. Мне бы сделать ровно то, что он говорит.

Вместо этого я оставляю глаза открытыми.

Он издает короткий горький смешок.

— Ты упрямая и безрассудная.

Но в его тоне слышится удовлетворение. Тень восхищения, когда его руки тянутся к ремню и расстегивают его.

Как целительница я видела немало членов. Возможно, поэтому я не ахаю, не краснею и не роняю челюсть. Я сохраняю поразительное спокойствие, когда Габриэль вылезает из штанов, уже полностью возбужденный. Он водит рукой вверх-вниз. Снова вверх и снова вниз. Я оцениваю его форму и размер, облизываю губы и слишком поздно осознаю, что сейчас произойдет.

— Ты собираешься излиться на меня, — констатирую я.

Его рука на мгновение замирает. Затем движение возобновляется, быстрее, хватка становится крепче.

— И тогда я буду пахнуть тобой. Леннарт, его родители — все решат, что ты взял меня.

— Закрой глаза, — снова говорит он. Голос сорвался.

Я склоняю голову набок.

— Потому что ты не хочешь, чтобы я смотрела? — Я издаю короткий, но искренне забавленный смешок. От переката мышц на его предплечьях невозможно отвести взгляд. От его чистой мощи. — Это немного лицемерно, нет?

— Вот как?

— Ты спокойно совершаешь сексуальные действия над моим телом без моего разрешения, но при этом устанавливаешь границы для моего участия.

Он фыркает, но голос его звучит искренне, когда он произносит:

— Жаль, что я не нашел тебя при других обстоятельствах.

Мышцы на его шее напрягаются. Он поймал ровный ритм. Его глаза закрываются, голова запрокидывается, и я гадаю, видел ли кто-нибудь когда-либо подобное — воина такого калибра, который отбросил защиту, сознательно оставив себя на мою милость. Я могла бы дотянуться до его меча и пустить его в ход. Могла бы спрятать оружие, чтобы сбежать. Я могла бы сделать с ним что угодно, пока он так уязвим.

Но меня это не интересует. Почти.

Жар между моих ног начинает пульсировать. Это новое и чудесное чувство, и раз уж я возбуждена так сильно, как никогда в жизни, я хочу взять это под контроль, насколько возможно.

— Габриэль, — тихо зову я.

Его глаза открываются. На скулах играет румянец, почти такой же темный, как набухшая головка