Единственный - Эли Хейзелвуд

его члена. Хватка усиливается, и хотя он не прекращает движений, они становятся жестче и натужнее. Одна его рука скользит вниз, сжимая собственные яички, словно пытаясь сдержать напор.

— Куда? — спрашиваю я.

Тяжелый глоток. Его лицо одновременно злое, завороженное и решительное.

— Куда именно ты собираешься излиться?

Короткий рык. Он рождается глубоко в горле Габриэля и там же затихает. Он не размыкает губ, не издает настоящего звука. Это скорее вибрация, урчание, которое проходит сквозь его плоть в мою.

— На живот? Поэтому ты велел мне задрать рубашку?

Он близок. Я никогда не видела чужого оргазма, но сбивчивое дыхание и напряженные плечи выдают его с головой — он на самом краю.

Ему это нравится. Ласкать себя, глядя на мое полуобнаженное тело. Вдыхать мой аромат. Это я управляю его удовольствием, и это придает мне смелости спросить:

— А не хочешь кончить мне на грудь?

Ритм его руки сбивается. Низкое, сдавленное рычание вырывается наружу, и я ахаю от того, как это красиво. Его жажда, его нетерпение. Та власть, которую я имею над ним, даже когда он намерен меня «погубить». Наши смешавшиеся запахи бьют в голову.

Я прикусываю губу изнутри.

— Я заметила, как ты на нее смотришь. Вчера в платье. И сегодня тоже.

Я почти физически ощущаю то напряжение, которое вызывают мои слова, но он продолжает движения. Единственная реакция — он облизывает губы, а я начинаю расстегивать пуговицы на рубашке.

— София, — шепчет он.

Хотя это не шепот. Он скорее пробует мое имя на вкус, благоговейно, почти умоляюще.

— Тебе ведь нравится, правда? — спрашиваю я, когда внутри вспыхивает укол неуверенности. — Я же не ошиблась?

Он молчит, но я зашла слишком далеко, чтобы останавливаться. Под рубашкой на мне бралетт от обряда. Когда я спускаю чашечки, мои соски оказываются твердыми и набухшими, окруженными розовым ореолом.

— Хочешь прикоснуться к ним? — спрашиваю я низким голосом и тут же жалею, что пытаюсь звучать соблазнительно, ведь на самом деле мне стоило сказать: «Я бы хотела, чтобы ты коснулся их, Габриэль, я просто умру, если ты...»

Первая горячая струя попадает на мой левый сосок.

Стон Габриэля — хриплый, одновременно приглушенный и дикий — заполняет комнату, пока он продолжает яростно двигать рукой. Белые нити ложатся на мою кожу одна за другой. Я смотрю на него, мощная шея откинута назад, мышцы сведены судорогой, и думаю: если удовольствие, которое он чувствует, хотя бы на десятую долю так же сильно, как то, что испытываю я, просто глядя на него...

Что ж. Я рада за него, даже если мой собственный низ живота натянут сильнее тетивы лука.

— И как это работает? — спрашиваю я его, когда он останавливается. Когда его рука замирает, а из груди снова вырываются глубокие вздохи. — Мне нужно вытереться перед тем, как одеться, или это испортит весь смысл?

— Не... не вытирай. — Его голос грубый. Дрожащий.

— Конечно.

Медленно, стараясь унять дрожь в руках, я застегиваю пуговицы. Армейская синева ткани скрывает влажные пятна, которые проступают сквозь материал.

Но запах... Любой Альфа и Омега поймет всё без слов.

— Надеюсь, тебе понравилось, — говорю я, устраиваясь поудобнее на кровати.

Между ног у меня влажнее, чем когда-либо. Я чувствую, как белье скользит по плоти, пока я пытаюсь найти удобное положение — скользкое и, по совести говоря, грязное.

Это приятно — чувствовать себя припухшей и нежной. Этот жар ощущается как нечто правильное и новое, нечто, что хочется беречь и исследовать. По словам других целителей, с которыми я общалась, для «холодных» Омег проблемы со смазкой — обычное дело. Я принимала это как данность своего тела, хоть и искала альтернативы.

Похоже, они мне не понадобятся.

— А тебе? — Слова сами вылетают у меня изо рта.

— М-м? — Он звучит рассеянно. Приглушённо и тихо. Всё еще не сводит взгляда с моей теперь уже прикрытой груди.

— Тебе понравилось?

Выдох Габриэля полон недоверия, но уголки его губ дергаются.

— Разве у тебя нет вещественных доказательств?

— Я уверена, что не все оргазмы одинаковы. — Я отвожу взгляд. — И я слышала, что у тебя богатый опыт.

Пауза.

— Богатый.

— Значит, это было хорошо?

— Это было... — Он проводит рукой по волосам, подбирая слова. И останавливается на коротком: — Да.

— Хорошо. Я рада. Мне тоже понравилось.

Его кадык снова дергается.

— Я чувствую твой запах, София.

— Ладно.

— Я имею в виду... я чувствую, что тебе понравилось.

Мне требуется секунда, чтобы понять, что он имеет в виду, и когда до меня доходит, щеки вспыхивают. Я не ханжа, но мы говорим не о каком-то случайном анатомическом процессе. Это мой анатомический процесс.

— Ох. — Я снова кусаю губу, принимая решение. После того, что я только что узнала о его желаниях, у меня нет причин стыдиться своих. И если завтра я вернусь домой... возможно, это последний раз, когда я чувствую Габриэля так близко. Стоит мне исчезнуть с его глаз, он может больше никогда обо мне не вспомнить. Сомневаюсь, что он решит навестить меня в крыле Ларсенов.

И я решаюсь.

— Ты не против, если я сама... прикоснусь к себе? У меня никогда... раньше такого не было. И может больше не случиться.

Он издает ошеломленный смешок, губы приоткрыты, дыхание всё еще тяжелое, но он ничего не говорит. Через мгновение я понимаю, что мне не нужно его разрешение. Я соскальзываю рукой вниз, за эластичную кромку белья, и то, что я там нахожу...

О боже.

Дыхание перехватывает, глаза сами собой закрываются. Раньше я пробовала, но безуспешно. Сейчас же каждое прикосновение кажется скользким, заставляет меня вздрагивать и выгибаться. Каждая ласка — это хорошо, и...

Матрас рядом со мной прогибается.

— Позволь мне помочь тебе, — шепчет он.

Просьба. Интересно, когда он в последний раз просил о чем-то, вместо того чтобы отдавать приказы?

— В чем именно? Ох.

Я немного занята методом проб и ошибок, выясняя, что ощущается приятно, а что — еще приятнее. Но чем сильнее запах Габриэля окутывает меня, тем горячее закипает кровь.

— Полагаю, ты знаешь, что делать?

Когда я открываю глаза, чтобы посмотреть на него, его скулы красные, а зрачки расширены.

— Ты меня, сука, в могилу сведешь.

Он не слишком церемонится, когда стягивает с меня штаны. Снимает их совсем. Вжимается носом в мою тазовую кость и глубоко вдыхает. Я позволяю ему раздвинуть мои ноги.

— Черт, ты пахнешь идеально, — рычит он.

Его ладонь — большая и мозолистая. Настолько, что я почти ожидаю боли, когда она скользит вверх по моему бедру. Огрубевшая кожа едва заметно царапает мою,